По козырьку над входом в управление полиции лупил дождь. Я подрулил как можно ближе, заглушил мотор, выпрыгнул наружу, в два скачка пересек зону, которую простреливали небесные хляби, и толкнул стеклянную дверь. Сидевшие за приемной стойкой девицы сомнамбулически взглянули на мокрого гайдзина и уткнули свои носы обратно в бумажки. Я подошел к той, что выглядела серьезнее других.
— Здравствуйте. Мне тут повестка пришла…
С минуту она вдумчиво изучала мою повестку, водя по иероглифам карандашом. Затем подняла на меня вопросительный взгляд.
— Видите ли, штраф я уже заплатил. Разве это еще не все?
— Подождите пожалуйста, — сказала девица и удалилась в глубину служебных помещений. Минуты три я созерцал настенный календарь с фотографией августейшей четы на Всеяпонском Совещании по безопасности движения. Их Величества глядели на меня ласково и вместе с тем строго.
Когда девица вернулась, за ней следовал важный полицейский чин в синем мундире.
— А-а-а! — радостно закричал он, увидев меня. — Давно не виделись!
— Давно, — повторил я растерянно, пытаясь вспомнить, где мы с ним могли видеться.
— Как здоровье? — участливо осведомился он.
— Спасибо, хорошо. А ваше?
— Да как сказать… Поясница немного… Это от погоды. Дело-то к зиме идет, правда же?
— Да, — согласился я. — Дело идет к зиме.
— Что ни день, то холоднее.
— Совершенно верно.
— А еще недавно тепло было.
— Точно.
— Вот, скажем, неделю назад, когда я вас ловил, очень хорошая погода была.
— Как?
— Я говорю: хороший день был, когда я вас поймал за превышение.
— А, ну да… Вы тогда еще в фуражке были…
— Прошу садиться.
— Не ожидал вас тут увидеть. Думал, вы только на улице работаете.
— Когда погода хорошая, то на улице. А когда плохая, то здесь.
Будь он в фуражке, я его, конечно, узнал бы. Этот страж японского закона заинтриговал меня еще тогда — я никак не мог понять, кого он мне так напоминает. С чьего портрета утащил он этот мясистый с горбинкой нос, лесистые брови холмиком и дырочки глаз, с трудом проколупанные в перепаханном жизнью лице. Только теперь, когда он степенно опустился в кресло, поместив обширный живот между двух натруженных колен, и улыбнулся мне доброй хитроватой улыбкой, — я вспомнил. Ну конечно же, передо мной сидел вылитый Леонид Осипович Утесов на склоне лет. Именно таким я успел запомнить великого артиста, один раз виденного мною в глубоком детстве в передаче «Голубой огонек».
— Как подруга? — спросил он.
— Какая подруга? — не понял я.
— Ну, гаруфрэндо! Которая с тобой ехала. — Он поднял руки и запрокинул голову назад, изобразив сладкую истому спящей Венеры. Так в его воспоминаниях выглядела Дженни, загоравшая на травке у машины, пока он тиранил меня со своим протоколом.
— Это не совсем гаруфрэндо. Так, знакомая…
— Знакомая, — повторил он и расплылся в улыбке, точно готовый запеть «Как много девушек хороших». — Американка?
— Англичанка.
— Замечательно! Вы тогда как доехали? Без происшествий?
— Да, все нормально. Я, вообще-то, по повестке…
— Это не сюда повестка. Это в префектуральный центр.
— А зачем?
— Так ведь тут написано: для приостановки действия водительских прав.
— Как это? В суде мне сказали: штраф, пятьдесят тысяч. Я заплатил…
— Штраф — это само собой. Это по другой линии. Штрафы идут в бюджет. А мы занимаемся правами.
— На какой же срок мне их приостановят?
— Не знаю. Это там будут решать. Может, на месяц, может, на два. А может, на полгода.
Эх, Дженни, подумал я. «Катались мы с тобою, мчались вдаль с тобой»…
— Сильное превышение, — объяснил он. — Больше тридцати километров. — Весной было еще одно, поменьше, вот отметка.
— Помню, — сказал я. — Пятнадцать тысяч.
— Тогда тоже с англичанкой ехал? — спросил он и хитро сощурился. Он был большой психолог. Он почти угадал.
— С канадкой, — ответил я.
— Вот видишь… Теперь ничего не поделать. Закон! Дорогу знаешь?
— Тут карта нарисована, найду…
— Обратно тебе нельзя будет рулить. Ты уже без прав будешь.
— Как же быть?
— Возьми кого-нибудь. Гаруфрэндо возьми. — Он снова изобразил Венеру. — Пусть она тебя обратно отвезет.
— Она работает утром. Ей никак.
— Ну, возьми кого-нибудь другого. У тебя что, друзей нет?
— Все работают, — сказал я. — Поеду на автобусе. Туда автобус ходит?
— Ходит, только не так рано. Тебе ведь к восьми тридцати.
— А поезд?
— Сейчас узнаем. — Он подозвал одну из девиц. — Глянь-ка поезд на завтра.
Девица порылась в своих бумажках, нашла расписание и принялась водить по нему мизинчиком вправо-влево. Инспектор покосился на нее, нетерпеливо поерзал, затем наклонился вперед, поманил меня и зашептал:
— Ты это… Садись, да поезжай. Тут ведь недалеко, за полчаса доедешь. Только не паркуйся у них под окнами. В сторонке где-нибудь. И не гони, а то опять поймают, и тогда кранты.
Я смотрел на него недоверчиво. Видя мои колебания, он ободрительно подмигнул мне всем своим мужественным лицом.
— Да ничего страшного, все так делают! Нормально!
Это звучало примерно так же, как если бы Леонид Осипович Утесов, отыграв идеологически выдержанную программу из Соловьева-Седого и Дунаевского, на прощание забацал песню про двух урканов с одесского кичмана.
