Я осушил кружку и встал с табурета.
— Благодарю. Спокойной ночи.
— Вадитян! Постой! — Кирико выбежала из-за стойки, догнала меня в дверях, схватила за руку. — Погоди! Тебе что, нравится профессор Набаба?
— Профессор Набаба, — сказал я, — это кусок протоплазмы. Биологическая масса, которая хочет жрать. Мое к ней отношение никак на космические процессы не повлияет. Протоплазма была, есть и будет. Без расы, пола и национальности.
— Значит, не нравится?
— Мне не нравится другое. Мне не нравится, когда на массовых психозах делают деньги. А еще не нравится, что вы готовы отдаться любой химере, на которой написано «Made in USA». Глотаете все, что ни подсунут. «Феминизм», «политическая корректность», «христианские ценности», «миллениум баг»…
— Что плохого в христианских ценностях?
— Плохого ничего. Но ты смотри. Я тут живу восемь лет — и в дверь ко мне вечно стучатся баптисты, адвентисты, свидетели Иеговы, кто только не стучится. Большей частью японцы, что интересно. Приносят какие-то брошюры, норовят провести со мной беседу, так просто не отвертишься. И хоть бы кто-нибудь пришел обратить меня в буддизм. Пусть бы что ли из «Аум-синрикё» пришли, я бы их прогнал пинками, все какое-то разнообразие — так нет же, одни адвентисты… Вам было заповедовано поклоняться Трем Сокровищам, а вы черт знает чему поклоняетесь.
— Ты говоришь, как твой друг…
— Потапов?
— Да, Потапов-сан. Он говорил, что мы вообще должны всегда в кимоно ходить и зубы красить. И рок-н-ролл слушать не должны.
— Он в полемическом запале так сказал. Он просто Японию очень любит, и ему досадно видеть крайности. На самом деле, все хорошо в меру.
— Правильно. А кто ее определяет, эту меру?
— Ну, я не знаю… Здравый смысл… Вкус…
— Вкус… — повторила Кирико. Мы стояли под фонарем, держась с разных сторон за руль велосипеда. — Тебе легко рассуждать абстрактно. Ты многого не видишь. Ты не представляешь, какие заскорузлые мозги у японских мужиков. Чтобы их встряхнуть и прочистить, все средства хороши.
— Ладно, — вздохнул я. — Прочищай, встряхивай, что хочешь делай. Твоя страна, в конце концов. Удач тебе на этом пути.
Кирико взяла меня за руку.
— Вадитян, — сказала она, — ну почему ты меня бросил?
— Сто раз уже говорил. Я испугался, что сопьюсь.
— Неправда. У тебя появилась другая женщина. Признайся.
— Так нельзя говорить. Это политически некорректно. Привыкай к уважению чужого
— Да-да, верно. У тебя появилась другая женщина
— Тьфу на тебя!
— Я пошутила! Не уезжай так быстро, посиди еще. Хочешь, я смешаю тебе «Семиструнный сямисэн»?
— Kiriko-san, hello! — раздалось сбоку. Я повернул голову и увидел двух иностранных юношей. На них были отутюженные белые рубашки с короткими рукавами и узкие черные галстуки. В руках — велосипедные шлемы. Они стояли под вывеской, и швейцарский нож приветливо зависал над их аккуратно расчесанными проборами.
— Привет, ребята! — сказала Кирико по-английски. — Давно не виделись.
— Это что, мормоны? — спросил я.
— О, йес, йес! — обрадовался один из них. — Мормоны! Церковь Иисуса Христа Святых Последних Дней! Позвольте представиться! Меня зовут Джон Браун, а вот его зовут…
— Fuck off, — сказал я им по-русски, сел на велосипед и уехал.
Университетский двор заносило желтыми и красными листьями. Желтых было больше; один из них залетел ко мне за пазуху, когда под порывом холодного ветра я застегивал куртку. Он распластался у меня на животе и грелся всю дорогу от библиотеки до второго корпуса. Дойдя до входа, я расстегнул молнию — лист выпал, обиженно покрутился в воздухе и спланировал в лужу.
Во второй корпус я заходил редко — попить кваску у профессора Мохова или задать компьютерный вопрос системному администратору. В эту пятницу мне как раз понадобилась консультация сисадмина, и я шел к нему в дальнее крыло. Мягкий линолеум коридора был сплошь застелен полиэтиленом и фанерой; грузчики в синих комбинезонах, перегородив весь проход, волокли куда-то тележки с новым оборудованием. Я встроился в зазор между двумя тележками и медленно побрел в этом зазоре по коридору. Стальные колеса раскатисто громыхали, фанера сухо потрескивала, а шедший за мною грузчик перекрывал грохот и треск героической народной песней:
