Князь Потемкин больше всех других фаворитов имел влияние на ее мнение, но и он знал, что на глазах Императрицы нельзя пользоваться властью, которую он разделял с нею. Вот почему за последнее время он так и любил удаляться от неё. Вдали от неё ему были подчинены все подробности управления и армии. Но эта уступка касалась только внутренних дел; всеми внешними отношениями управляла Императрица. Таким образом, на мелочах можно было заметить, что трон занимала женщина, но только в этом отношении.
Европа имела дело с мужественным талантом, очень решительно соединявшим твердость в переговорах, большое счастье в результатах и большую силу в средствах их поддержать. Обширный талант и очень решительный в политике характер редко допускает безупречную нравственность; так и Императрица во многом могла упрекнуть себя. Между тем, если она и простила смерть мужа, то, по крайней мере, она не приказывала его убить и не любила исполнителей этого дела. Несправедливость, суровость, а иногда и жестокость по отношению к Польше, вот что более всего причиняло ей угрызения совести. Желание сделать своего фаворита королем Польши увлекло ее к мерам, помрачившим её великие качества. Но в течение её царствования не было совершено никакого варварства, никакой жестокости, направленных против её собственных подданных.
Если несправедливо разделяемое мнение относительно смерти Петра III и приписывает часто его убийство Императрице, то следует помнить, что она неизбежно должна была погибнуть и подвергнуться той же участи, если бы это убийство не совершилось. Может быть, эта необходимость выбора, если и не служит оправданием, может, по крайней мере, вызвать желание остаться в сомнении.
Это воспоминание отразилось на великом князе, её сыне, который за всё время её царствования, был лишен власти, доверия, ограничен до ничтожества и не имел иного развлечения, кроме двух батальонов, которых он мучил службой по прусскому образцу без изменений и без отдыха. Она его ненавидела, что и не удивительно, так как он был достоин ненависти, хотя ему нельзя было отказать в уме.
В одно время со страшной турецкой войной Императрица поддерживала войну со Швецией, и первая только что окончившаяся кампания на море, и на суше была в пользу русских. Она находилась также в открытой вражде с Персией и некоторыми народами Кавказа. Поэтому цепь её армии тянулась от Петербурга до Испагани и везде с одинаковым успехом. Я думаю, этими успехами она была обязана скорее всего удачно и вовремя выбранным мерам, которые она умела принимать, а не таланту её генералов, которые в это время не были превосходными. Но её предусмотрительность, её осторожность и стойкость в действиях вознаграждали за неудобства, от которых армия не была избавлена, главным образом вследствие плохого состава офицеров. Никогда она не приходила в отчаяние от трудностей, которые нужно было победить, и её гений и её счастье преодолевали их.
Императрица работала со своими министрами с 6-ти часов утра до полудня и первым входил к ней министр полиции. Через него она узнавала все малейшие подробности жизни своей столицы, которые не были бы ей виднее, если бы дома были прозрачны. Никогда не забуду, как я однажды, стоя у окна, в нижнем этаже, смотрел, как проходили 2 гвардейских батальона, отправлявшихся в Финляндию; никого, кроме моих людей, не могло тогда быть в моей комнате и, любуясь красотой этих двух батальонов, я невольно сказал: «Если бы шведский король увидел это войско, я думаю он заключил бы мир». Я ни к кому не обращал этих слов, так как считал, что я был один. Два дня спустя, когда я явился на поклон к Императрице, она нагнулась и сказала мне на ухо: «Итак, вы думаете, что если бы шведский король осмотрел мою гвардию, он заключил бы мир?» И она засмеялась. Я уверял ее, что помню, что такая правдивая мысль была у меня, но что я не думал, что произнес ее, разве только подумал вслух. Она продолжала улыбаться и переменила разговор. Этот случай послужил мне уроком внимательно следить в будущем за тем, что буду говорить.
Лица, занимавшие в то время высокие посты, свидетельствовали сами, насколько Императрица рассчитывает сама на себя, управляя их работами и приводя в порядок их решения.
Вице-канцлер граф Остерман[65] не имел иной власти, кроме той, что давало ему его место.
Граф Безбородко[66] служивший под его начальством в департаменте иностранных дел, был рутинером, умным и точным исполнителем приказаний Императрицы, некогда секретарем одного генерала армии, привычный к работе, без всякой инициативы.
Князь Вяземский[67], главный прокурор департамента финансов, считался в своей должности более чем посредственностью.
Граф Николай Салтыков, военный министр и в то же время гувернер молодых великих князей, скорее подходил ко второй своей должности[68], чем к первой, в дела которой он мало вмешивался.
