Таким образом и последнее обстоятельство, о котором мы до сих пор избегали говорить, — прибытие солдат — потеряло свою остроту; лед окончательно растаял, и мне оставалось только ждать получения денег.
На другой день 10.000 руб. были уплачены, обвиняемые были допрошены и отпущены следователем после взноса небольшого залога, и я возвратился в Кишиневе. Вслед за мной, приехали туда же несколько уполномоченных от схода резешей, поднесли мне вновь хлеб-соль, от которых я отказался в Корнештах, и просили не взыскивать с них, если возможно, денег за перевозку и содержание войск. Они, по-видимому, помнили о старом законе, согласно которому расходы по укрощению населения войсками возлагались на виновных.
В настоящее время такого рода расходы относятся на счет казны, о чем я и сообщил обрадованной депутации.
Я немедленно написал обер-прокурору сената о произведенном по претензии Ануша взыскании. Земля резешей, конечно, осталась неприкосновенной.
В деревне известия распространяются очень быстро и охватывают большие районы. Слухи о вызове войск в Корнешты и о приезде губернатора стали передаваться и комментироваться сначала среди окрестных жителей, а затем и в соседних уездах. Везде произвел впечатление, главным образом, тот факт, что губернатор взыскал деньги сполна, т.е. поставил на своем, добившись от резешей повиновения. То обстоятельство, что при этом не было крика, угроз, экзекуций и выстрелов, нисколько не ослабило произведенного эффекта — скорее, наоборот. Что же касается меня, то из этого первого опыта водворения порядка и восстановления действия закона в разбушевавшемся селе, я вынес убеждение, впоследствии подтвержденное для меня многими примерами, что во всех подобного рода случаях необходимо вникать как можно глубже в обстоятельства дела, стараться понять главную причину возникновения беспорядков и твердо помнить, что масса населения всегда готова вступить на путь соглашения и уступок, избегая и страшась насильственных действий всякого рода. Очень часто такого рода действия возникают с обеих сторон только под влиянием обоюдного страха: укротитель спешит проявить силу, чтобы не стать жертвой толпы, а укрощаемые, чувствуя опасность, не видят из своего положения другого выхода, кроме отчаянного сопротивления, проявляемого инстинктивно, в форме физической самообороны. Но если лицо, призванное водворить порядок, как, например, губернатор, застанет мятежную толпу не во время проявления ею насильственных действий, но в виде силы, пребывающей еще в покое, то как бы ни было враждебно и опасно настроение возмутившегося народа, следует относиться к нему как к собранию разумных людей. Избегая криков и угроз, надо явиться перед народом не в виде предвзятого защитника одной стороны, или, что еще хуже, в виде судьи и мстителя, а в качестве делегата высшей правительственной власти, как бы посредника, добивающегося порядка для того, чтобы законные права всех получили осуществление законным путем, а правонарушители подлежали ответственности также в установленном законом порядке. Если при этом удастся сохранить хладнокровие, а в особенности, если явится повод при удобном случае проявить некоторую долю добродушной шутливости, то окажется нетрудным сразу понизить жар мятежных душ на много градусов. А затем, получив возможность слышать и понимать, быть услышанным и понятым, не трудно воспользоваться тем таящимся в народе сознанием, которое заставляет его открещиваться от названия «бунтовщика» и всегда заявлять, что он — желает решения дела «по закону», «по хорошему».
Очень важно, конечно, в таких случаях иметь за собой силу в виде «ultimae rationis», дисциплинированной воинской части; но силу эту следует держать в буквальном смысле слова за собой, а не впереди себя, с целью употребить ее только в крайнем случае, в виде действия, а не в виде аргумента. О том, что стоящее невдалеке войско является аргументом в пользу успокоения, все хорошо знают и без напоминания, и я считаю тактичным никогда не ссылаться перед толпой на возможность применения этого последнего средства, которое к тому же издали представляется всегда внушительнее, нежели вблизи.
Кроме описанного случая в Корнештах, мне пришлось в Бессарабии иметь дело с отказом одного селения Оргеевского уезда от уплаты земского «комнатного» сбора. Земли этого селения входили клином в соседние уезды Кишиневский и Белецкий, в которых жилые помещения земским сбором не облагались. Понятно, что оргеевцам было обидно уплачивать налог, от которого их ближайшие соседи были свободны, и потому они несколько лет подряд отказывались уплачивать комнатный сбор. Трусость старого оргеевского исправника заставляла его откладывать взыскание, которое было произведено лишь по моему требованию, на основании жалобы земской управы на систематическое уклонение жителей упомянутого селения от уплаты земских сборов.