И вот теперь утром 1 марта 1855 года, Алекса́ндр Макси́мович Княже́вич, сидел перед мной за столом.
— Алекса́ндр Макси́мович, вчера мной был подписан указ об отставке нынешнего министра финансов, — начал я разговор после обоюдных приветствий. Княже́вич не шевельнулся на это, только его глаза выразили полное удовлетворение этой новостью.
— Война усугубила наши финансовые трудности, она требует огромных расходов. И я хочу, чтоб именно Вы стали в это время главой Минфина. Тем более вы столь долго к этому шли, и полностью заслуживаете это назначение, — говорил я, смотря на него. Глаза Княже́вича вновь отзывались на это удовлетворением.
— Времени на уговоры и раскачку нет, Алекса́ндр Макси́мович. Поэтому уже завтра вступайте в права министра, и за дело. Война требует денег! Я дам вам карт-бланш и полномочия для этого. Хотя понимаю, что это будет очень нелегко., -сказал я. Глаза Княже́вича отреагировали на это грустной удовлетворенностью в варианте: «А когда было легко?»
Поняв, что задача ему поставлена, он встал, и сказал: «Я всю жизнь честно служил покойному государю, Николаю Павловичу, Отечеству. И сейчас приложу все свои оставшиеся силы для этого. Благодарю вас Ваше Императорское Величество за доверие!» После этого мы начали обсуждать мои пункты и другие меры.
На мои предложения Княже́вич реагировал спокойно, он походу был флегматиком или стал таким за долгие годы службы. На военный заём, дела с драгметаллами, снижение размеров эмиссии кредитных билетов, он довольно покрякивал. А вот на монополию внешней торговли, и особенно на военный налог он выразил тревогу.
— Ваше Императорское Величество! Если идея монополии государства в торговле не нова для России, то, налог для ВСЕХ вызовет, несомненно… резонанс в обществе, — сказал он глядя на меня.
— Алекса́ндр Макси́мович, резонансом займусь я, вы не думайте о нём. Ваша задача добыть денег как можно больше, и желательно с минимизацией негативных последствий этого после войны, — улыбнувшись ответил я.
— И если говорить о будущем, которое обязательно настанет. То, о чём следует уже сейчас думать, так это о перестройке финансовой системы России, Государственном банке, биметаллизме и создании запасов золота и серебра, об изменениях в налогообложении, протекционизме, развитии своей промышленности и торговли, отмене питейных откупов, создании института Финансов и экономики, и ещё очень и очень обо многом, Алекса́ндр Макси́мович, — сказал я. — Кроме этого надо сделать прогноз какими мы выйдем в плане финансов и торговли из войны. И составить план мероприятий как это сделать более мягко, и меры по финансам и налогам на послевоенный период. Так, что, господин министр собирайте сведущих людей, думайте, обсуждайте, прогнозируйте, предлагайте.
После этого мы ещё раз прошлись по тому, что я предложили и уже сам Княже́вич. Под конец разговора, я ему назвал фамилии, Рейтер, Бунге, Вышеградский, Ламанский. Попросил, чтоб их обязательно нашли, и привлекли к работе в Минфине. Пусть начинают, продолжают набираться опыта, а там дальше будет думать, кого куда направить.
Указы, приказы, рескрипты, распоряжения, комитеты, комиссии звучит солидно, грозно. Но, надо, чтоб это был не звук, а работало. Нет, я конечно самодержец. Но, как показывала история России, даже это было часто мало для проведения в жизнь того или иного решения. А у меня война идёт, бардак в стране, поэтому я должен был стать разнородным эффектом в одном флаконе, а именно самодержцем — диктатором. Иначе брали меня сомнения, что вытянем то, что я тут уже наделал и напланировал. И для этого я должен был сделать это.
Третьего марта после обеда у Алексея Петровича Ермолова, было столь редкое за последнее время хорошее расположение духа. Он даже на удивление слуг отказался от послеобеденного сна. Постаревший, грузный, «гроза Кавказа» бодро ходил по комнатам, и своим всё ещё рыкающим голосом, громко говорил: «Ну слава Богу, наконец-то взялись за дело видать крепко! Резво взял наследник. Что ж так сразу не делали… сучьи дети! Столько времени потеряли! Помоги и укрепи нас Господь в начинаниях!» И он перекрестился три раза на иконы. И его взгляд с них невольно перешёл на стену, где было развешано разное оружие. Сабли, шашки, кинжалы, пистолеты. Посмотрев на него Ермолов, что-то неразборчиво прорычал, и сокрушенно махнул рукой. «Бумагу и чернил. Быстро!!!», гаркнул генерал так, что дремавший на кресле толстый кот со скоростью метеора и бешеными глазами, рванул под ближайший шкаф. После того, как их принесли, надев очки, кряхтя Ермолов сел сам писать письмо, где соглашался встать во главе «Комиссии по преодолению злоупотреблений».
