Но вот однажды он нарвался на себе подобного. Этот ему подобный равный положил в наше отделение свою безнадежную дочку, подлечиться. И деньги не перевел. Неделю не перевел, вторую не перевел. Четвертую неделю бабло не перевел. Раппопорт ездил к нему на городскую квартиру, скакал под окнами первого этажа, выкрикивал кредитную серенаду. Тишина.
И вдруг они каким-то чудом пересеклись у Раппопорта в кабинетике. Минуточку… Минуточку… Да это же директор местного кладбища! Старый знакомец! Тот еще проходимец!
– Ты?!
– Да я тебя…
Да смеяться или плакать?
И стали наскакивать друг на дружку, задыхаясь и отдуваясь. Сошлись два начала: жизнь в лице больничного отделения и смерть в лице погоста. Короче говоря, кладбище победило. Повелитель теней не заплатил.
И в этом мудрость, потому что мертвое всегда побеждает живое, и пусть это живое упорствует и возрождается в виде листиков и бутонов, но потом оно обязательно накроется, как и все, сразу и мгновенно, со всеми звездами, созвездиями и планетами. И нужен какой-нибудь хитрый финт, чтобы объегорить всю эту систему. Нам этот финт туманно пообещали, так что осталось ждать, когда из длинной похоронной машины выйдет бог в бобровой шапке и все устроит.
А иначе жди, когда переведут эти бабки.
Маменька рассказала, как ней в женскую консультацию при роддоме регулярно приходит киса, рожать.
Кисе выделили коробочку, и все хорошо, чистенько. За каждым детенышем рождается послед, которого киса сразу аккуратно съедает.
– Не то, что у людей, – проговорилась маменька.
Действительно: привезли одну, а у нее ноги от грязи, будто в валенках.
– Как же так?
Я не знала, что сегодня поеду рожать.
Палата. Обход. Бабулька: лежит, сияет.
– Ко мне, лапушка, тараканчик заполз, маленький такой премаленький таракашечка; все ползал, ползал; я вот его, доктор, в спичечную коробочку положила, спрятала, вот он, в платочке завязан, сейчас-сейчас…
– Подождите, бабушка, подождите; к вам еще один доктор придет, ему покажите.
(Опасения: не обидеть бы!)
На следующий день:
– Лапушка ты мой, доктор, вот спасибо тебе, такого доктора мне прислал; он такой добрый, все внимательно выслушал, посмотрел, поговорил со мной…
– Ну, бабушка, теперь к тебе этот доктор будет часто ходить.
Обман, как ни грустно; больше не проходил. Запись, которую не могу не повторить: «Паранойяльный синдром малого размаха».
Был у нас на курсе один пламенный юноша. Напились мы с ним как-то до редких чертей; он приступил ко мне, взял за пуговицу и, качаясь, начал вербовать:
– Приходи в наше СНО! (Он ходил в психиатрическое СНО.) Мы… мы создадим психиатрическое ядро… узкий круг знающих людей! Установим диктатуру! Мы заберем власть.
Но насколько я знаю, ему так и не удалось сковырнуть пациентов с трона.
Осталось напевать: как молоды мы были. Первый тайм мы уже отыграли.
Не все больные запоминаются. Не приведи господь. Но некоторые запоминаются очень неплохо. Из ада, набитого под завязку, вдруг высовывается искаженное лицо.
Однажды, когда я еще трудился в поликлинике города Петергофа, мне принесли толстую карточку и приказали ехать к ее владельцу на дом. Все, кто видел эту карточку у меня в руках, качали головами и повторяли:
– Ой! Ой!
– У него болезнь Бехтерева, – объяснили мне коллеги.
Болезнь Бехтерева – пренеприятная вещь. Хребет костенеет вместе со всеми связками и дисками. На снимке он похож на бамбук. Все это дело, конечно, страшно болит и не лечится.
– Его уже все знают, – объяснения продолжились. – Все разводят руками. Он уже везде лежал. А теперь вызывает на дом. Нарочно качается на своем горбу, как на качалке, вот увидите.
Я, человек подневольный, поехал. Мне открыл старичок. Он сразу начал махать руками и едко жаловаться. Я кивал и не видел возможности его утешить. Дедуля тем временем, сверкая очками, вел дело к торжественной развязке, своему коронному номеру.
– Вот посмотрите, посмотрите! – закричал он.
Подбежал к столу, сорвал с него скатерть, привычно лег на горб и стал качаться, как игрушечная лошадь. В седой щетине застыла улыбка. Остановившиеся глаза уставились в потолок.
Я никак не мог понять, шутит он или нет.
Он хотел произвести на меня впечатление, разбудить в медицине совесть – а может быть, в Боге, но увлекся и качался уже от души. Он приспособился к жизни, и стало не так уж и больно. Экзистенция трансформировалась в адекватный ее содержанию перформанс.
Кроме шуток – я считаю, что это мужественное и гордое решение, даром что бессознательное. Я вовсе не хочу оскорбить память о старичке, но если бы Квазимодо не истекал слюной по недоступным цыганкам, а покачивался себе на хребте, довольствуясь тем, что есть, то помер бы в мире и даже с кукишем в кармане.
Смотрю я вокруг, не забывая про зеркало, и думаю, что это многим хордовым намек. Всем, если подумать.
Иногда у меня возникала блажь преобразиться в провинциального Ионыча. Или в спивающегося деревенского доктора Астрова.
