С великим трудом выбравшись из толпы и уже оставив далеко позади площадь имени Ленина, я поймал мотор на проспекте Сталина и велел водителю отвезти меня на Шиховский пляж. Прибыв на место, я пешком добрался до небольшого баркаса, который вдали от суеты людской ржавел на берегу уже не один десяток лет. Я забрался на него, спустился в кубрик и, скинув весь свой маскарадный костюм, целый день затем провалялся на песке, загорая и купаясь, снимая с себя таким образом напряжение и усталость. Вечером я был уже на нашей хазе, где меня ожидал настоящий триумф. К тому времени уже почти весь блатной мир* Баку знал о горе, постигшем Мэри-Джан, и радовался. Когда кого-нибудь из козырных мусоров, центровых барыг или высокопоставленных чиновников настигала заслуженная кара, преступный мир по этому поводу всегда праздновал. Но в первую очередь об этом происшествии узнали мусора. Когда легавые рассказывали босоте, в каком виде они застали на площади эту бакинскую кошелку, не было ни одного слушателя, который бы отнесся к этому рассказу равнодушно, все хохотали до слез.
Как я уже говорил, по площади шныряло несколько сотен мушкетеров, и на душераздирающий крик потерпевшей тут же примчалось сразу с десяток легавых. Мэри-Джан была еще в шоке, поэтому предстала перед ними в том виде, в каком я оставил ее незадолго до этого. Левый бок шелкового платья был разрезан, как я и предполагал, почти до пояса и развалился на два куска. Один из них болтался сзади, другой висел спереди, чуть не у самого подола. На нем лежал кусок комбинации с перерезанной бретелькой на конце, а уже на нем, как детская панама, мирно покоилась огромная чашечка белого, как снег, бюстгальтера.
Стоя между двумя обалдевшими мордоворотами, так и не догадавшимися, как же могло произойти такое в их присутствии, расставив ноги, как перед занятиями гимнастикой, с оголенной грудью и налитыми кровью, бешеными глазами, она так колотила ладонями по своим толстым ляжкам, что было слышно далеко вокруг, рвала на себе волосы, орала что есть мочи благим матом и все время проклинала кого-то. Слушая пересказ одного из босяков, очевидца происходящего, я был склонен предполагать, что ее проклятия были обращены именно в мой адрес, и не ошибся. И все же больше всего меня интересовало не это, а то, что же произошло с ней позже, когда ее доставили в районное отделение милиции.
Через какое-то время Мэри-Джан, конечно же, пришла в себя и смогла объяснить, что с ней случилось. Думаю, нетрудно догадаться, что с мусорами у нее все было «схвачено». Но все же ей пришлось ответить на вопрос, не помнит ли она, кто стоял с ней рядом во время праздника. И тут в ее памяти возник хромой молодой человек с перебинтованной рукой в лангете и покоцанным лицом, которого она сама, пожалев, прижала поближе к себе.
Когда Мэри-Джан поняла, кто ее обокрал, она завыла сиреной и прокричала находившимся рядом легавым: «Клянусь Богом, озолочу того, кто найдет этого вора!» Клич был брошен, и свора легавых устремилась в погоню.
Ближе к вечеру на хату к Амбалику заехал его кореш-карманник с наркотой. Босота кумарила, и им было не до веселья. Мы с Боксером не кололись, поэтому решили выйти на улицу и прогуляться по свежему воздуху. Витек предложил отправиться в какую-нибудь кофейню, выкурить косячок-другой и поболтать о том о сем.
По соседству в тени нескольких фруктовых деревьев стояла уютная небольшая чайхана, вот туда-то мы и зашли.
Этот шаг оказался необдуманным, поэтому впоследствии и привел к большим неприятностям. Как таксисты по всему Союзу, так и почти все чайханщики на Востоке были в то время мусорскими осведомителями. Разумеется, мы с приятелем знали об этом, но были слишком молоды, чтобы подумать о том, что наш чайханщик – эта паскуда в белом переднике – мог вломить нас при первой же подвернувшейся возможности. Да и ожидать от легавых такой оперативности и прыти, что они буквально за несколько часов успеют оповестить обо мне всех своих подручных, мы, конечно же, тоже не могли.
Расположившись в уголке поближе к двери, мы заказали чаю и, пока его принесли, успели заколотить по косячку. За душевным разговором и время пролетело незаметно. Хорошо еще, что, когда я расплачивался. Боксер вышел в туалет, а оттуда, почуяв неладное, дворами ушел от погони, иначе и ему легавые сплели бы лапти.
Не успел я дойти до двери, как, откуда ни возьмись, на меня кинулась целая свора. Меня повалили на пол и, защелкнув сзади наручники, буквально вытолкали на улицу. Все произошло так стремительно, что я пришел в себя лишь на заднем сиденье машины, зажатый с обеих сторон мусорами.
Через полчаса со всеми почестями я был доставлен в отделение милиции. Здесь, в кабинете начальника, куда Мэри-Джан привели для моего опознания, и состоялся третий акт представления. Что тут началось!
