Так долго продолжаться не могло. Они находились на грани безумия. Простые люди не в силах удержать баланс, стоя на одном месте. Было лишь два варианта действий: упасть вниз или собраться с силами и добежать до устойчивой поверхности. По рассказам отца я знаю, что спустя неделю после того случая у них вновь появился небольшой проблеск надежды на счастье. В ту ночь мои родители пошли спать, как обычно, не сказав друг другу ни слова, легли спиной к спине и старались практически не дышать. Так прошло около получаса. Мой отец, дойдя до самой крайней точки, готов был убить себя. Он рассказывал, что уже немного приподнялся с кровати для того, чтобы встать и пойти в ванную. Он был уверен, что этой ночью уйдет из жизни, но в последнюю секунду что-то заставило его зажмуриться, повернуться к жене и нежно обнять ее. Отец вовсе не хотел этого делать, в его голове не было ни намека на подобную мысль.
На следующий день им стало намного легче, и я это чувствовал. Мамино тепло вновь передавалось мне, я не был больше одинок. Я, как и прежде, старался завоевать любовь отца, зазубривая его стихи или читая его коротенькие рассказы. Каждую последующую ночь родители все больше сближались, постепенно и медленно излечивая раны друг друга. Вскоре они вновь научились улыбаться и смотреть прямиком в зеркало души. Тот жуткий день со временем стирался из их памяти, превращался в нечто далекое, произошедшее с кем-то другим. Мы вновь стали здоровой семьей.
Но я зарекся говорить в этой главе про отчаяние. Отчаяние – это потеря последней надежды, это вовсе не кажущаяся безысходность, при которой спасение может прийти откуда угодно. Наша вера имеет свои пределы. Мы не можем черпать из нее силы бесконечно. Сколько бы неваляшка ни вставал, но пара мощных толчков разобьет его голову вдребезги. Тот, кто погрузился в отчаяние, потерял любую веру, то есть попросту умер.
Человек, находящийся в отчаянии, заперт в крохотной прозрачной комнате: он видит то, что когда-то могло принести ему счастье, он видит там утерянное светлое будущее, перед его глазами проносятся сотни образов из прошлого. И все это причиняет ему душевную боль. (Еще вчера я мог обнять ее, мог прикоснуться к ее прекрасному лицу, мои губы без каких-либо препятствий соприкасались с ее нежными руками, и я был счастлив, хоть и не до конца осознавал это. Уже сегодня я умер для нее. Во мне нет и мысли, что она сможет меня простить. Любые мои действия, любые способы связаться с ней, какие угодно намеки останутся неуслышанными. Я в отчаянии.) Невозможность дотянуться до чего-то настолько близкого заставляет человека чувствовать себя беспомощной тварью – голодным псом на привязи. В нем образовывается пустота, которую до этого заполняли дорогие ему люди. И если размеры этой пустоты превышают человеческое желание бороться дальше, то за этим неизбежно следует смерть.
Каждую ночь сменяет день. Рассвет наступает неизбежно, и нам даже невдомек, что завтра солнце может пасть. Так и наша семья, впрочем, как и любая другая, знала много взлетов и падений. Однако мало каким неудачникам судьба решает подкинуть отчаяние. Разумеется, в жизнь моих родителей оно пришло в лице меня, в один из самых неподходящих моментов.
Мать и отец вместе смогли преодолеть множество трудностей, связанных со мной. Последняя была невыносимо тяжелой, но они справились. Мама, хоть и боялась меня на подсознательном уровне, но все-таки любила. Иначе мне бы не довелось познать то теплое чувство спокойствия, когда тебе не нужно что-то делать для того, чтобы тебя ценили. Бестолковый отец теперь прыгал от счастья, замечая мои таланты, тягу к знаниям и литературе. Со всех сторон я был окружен заботой и вниманием. Поэтому я чувствовал, что мне необходимо отдавать мою радость всем вокруг. Таким путем и достигалась наша идиллия. По такой простой схеме работал наш семейный огонь.
К несчастью, я не могу в полной мере описать то, что происходило дальше. Как бы я ни старался, мне не удастся передать словами то, что творилось у меня внутри. Но я все-таки попробую набросать бесталанную картину из букв. Придется напрячься, чтобы разглядеть в ней что-то.
Чем дольше вы смотрите, тем больше вы чувствуете.
Прошла пара месяцев с того времени, как у меня отобрали краски. Я особо не переживал насчет этого. Кажется, я даже не помнил, что вообще использовал их. В голове все было таким туманным. А маленький мальчик вроде меня даже и не пытался себе что-либо объяснить. Но внутри меня образовалась всепоглощающая пустота. Мне было дурно от этого. Каждую минуту я ощущал на себе ее давление. Я не знал, что ей было от меня нужно, не знал, как себя вести для того, чтобы заполнить эту дыру в моем нутре. Все, с чем я мог ее сравнить, – это голод. Чем больше я игнорировал ее, тем хуже становилось мне. Словно в моем организме не хватало какой-то детали, без которой он отказывался работать дальше. Казалось, если бы я проткнул тогда свою грудь сувенирным кинжалом отца, я бы не увидел ничего – ни крови, ни костей, ни сердца.
