Братья едут в Улан-Батор за приключениями, подальше от новой русской рутины и георгиевских ленточек, повязанных на третью «Балтику». Путь неблизкий, зато будет на что посмотреть: сгоревшее здание Парламента, бомж с перерезанной глоткой, элитные бутики в хрущевках, трущобы вокруг старого дацана. Хит сезона — бурятские волосогрызки.Стоит здесь задержаться — поневоле станешь кочевником.Самая русская книга о «революции юрт», вспыхнувшей в Улан-Баторе прошлым летом.
…les voyages ne sont pas faits seulement pour se donner des souvenirs. Ils sont faits pour se donner l’envie de revenir.
Билет до Улан-Батора в одну сторону мы купили ради приключений.
Хотя были и побочные причины.
Во-первых, сбежать от канители и волынки — квитанций, справок, отчетов об освоении финансирования, водителей трамваев в форме и районных газет с их позитивной критикой. Зайдя как-то в Русский музей, мы точно поняли, что пора. Перед туалетом пританцовывала очередь мужичков. Бабка-консьержка сидела на входе и, не отрываясь от газеты, ворчала:
— Ждите в дверях. Все занято. Куда прете? Вам скажут, когда пора.
Когда народный гнев крепчал, она шла смотреть, как там, у писсуаров, дергала дверки кабинок и объявляла:
— Одно стоячее! Ну, поживее! Кто кабинки — ждем!
Как говорит одна знакомая художница, то, что этот музей — Русский, много объясняет.
Практически все.
В общем, всем было ясно: пока жизнь налаживается и Россия встает с колен, лучше заняться чем-то своим. Это был редкий случай, когда у нас не возникло разногласий.
Тем временем в Монголии началась революция — чем не шанс вернуться в девяностые и вспомнить, как оно бывает. На оранжевую несколько лет назад мы смотрели с досадой, ожидая, что повторятся те же разочарование и облом, что были здесь. Так вроде и вышло. Не то чтобы захотелось стать американским коммунистом 1930-х, рвущимся в пекло истории, на стройки социализма. Да и приятель, монголовед, объяснил, что монгольский бунт, бессмысленный и беспощадный, — это сезонное явление. Раз в четыре года под выборы на главный местный праздник там всегда дебоши с мордобоем, а потом до следующего раза степь безмолвствует. И все-таки верилось, что где-то там, между Алтаем и Гоби, есть место не только скепсису.
В библиотеке мы нашли карты Монголии и Южного Забайкалья, хотели было отксерить. Но оказывается, только что вышел новый закон, запрещающий копировать схемы местности. Слушая разъяснения библиотекаря, мы заметили, что на ручку ее миниатюрной сумочки, оставленной на столе, повязана георгиевская ленточка.
Вот так, на полпути к ксероксу, и становятся кочевником.
— А знаэтэ, как это далэко?
— Отсюда до Восстания 50 минут пешком.
— Сэйчас Нэвски закрит.
— Все, другую ловим… — и таксист сразу согласился. Невский, естественно, был открыт. Мы быстро доехали до вокзала.
Одного попутчика звали Серёня, свадебный фотограф из Выборга. Другого — Саша, развал-схождение под Тверью. Едва поезд тронулся, Серёня купил у проводницы водки, и мы усугубили. Скоро в купе просунулась башка мента, и мы по очереди заполнили штрафные квитанции. Согласно российскому законодательству, за распитие спиртных напитков крепче 5 градусов в публичных местах (даже если место совсем публичное) Родина берет 10 МРОТ. Когда суд ушел, мы закрыли дверь купе и допили бутылку. В Вишере купили следующую, и Серёня стал звать Сашу Санчесом.
Была светлая ночь, Серёня кромсал загогулину краковской, Санчес разливал по стаканам. Нас охватили воспоминания.
— В Калининград приезжает много немцев — по родительским местам, а кто-то даже в детстве там жил, — начали мы, перебивая друг друга. — Мы часто видели их на побережье, они закатывают штанины до колен, заходят в море и долго-долго смотрят за горизонт, как аисты…
— Ой, не могу, щас заплачу, — Серёня повалился на подушку. В Бологом водку продавали в наборе с малосольным огурцом.
— Что-то не берет, — сказал Серёня, когда бутылка опять заканчивалась.
Санчес заснул сидя, занеся руку над угадайкой.
— Вот грибов друзья отварили, — Серёня достал из сумки коньячную флягу с бурой бодягой и отхлебнул половину.
— Ща! — он надел наушники айпода и заколбасился.
Нам стало завидно.
— Нате, послушайте!
Мы взяли наушники, слышим: «Трр-р, трр-р, пипипипи! Трр-р, трр-р, пипипипи! Трр-р, трр-р, пипипипи!»
— Что это, Серёня?
— Сверчки! Ночью в Монрепо, в парке записал.
Утром были вроде в Москве.
Мужичонка в камере хранения спросил, выдавая жетон:
— Ценность багажа?
— Тыща рублей, — решили мы, чтобы этим утром все было ровно.
— 135–50.
— А на стенде написано 57! — удивились мы.
— Индексация начисляется в соответствии с российским законодательством, — выпалил мужик.
Мы почувствовали торжественность момента и решили приобщиться к чему-нибудь до боли родному.
У посетителей Музея Васнецова были абсолютно счастливые лица. Им очень нравился этот русский патриархальный дом, русская лавка, русская печь, русские картины. Увидев на втором этаже «Иван-царевича на сером волке», многие привставали на цыпочки и делали жалостливые глаза. Нам тоже так захотелось стать вятичем, кривичем, а то и чудью, и зачитываться русскими былинами, но нас подгонял вольный ветер степи.
