Было уже близко к пяти вечера (по местному времени), и лекция моя шла к концу, как вдруг дверь распахнулась и в ней остановился, вытянув руку с тут же растворившимся портфелем, странной наружности человек: "Братцы... только что Молотов объявил про войну и что победа будет за нами".
Все повскакали с мест: "С фашистами?"
И тут вошел декан.
- Война, товарищи. Немцы наступают по всему фронту, но мы даем отпор. Сессию велено закрыть. Все по домам, мужчинам явиться в свои военкоматы.
И ко мне:
- Ваш билет на Москву обещан на завтра.
2
То и дело пропуская глухие эшелоны, спешившие на Запад, уже недоедая, добрались мы наконец до Казанского вокзала.
На перроне было мало встречающих, да и откуда им было взяться при нашем почти недельном опоздании. Толпа встречающих объявилась уже у самого паровоза.
- Наконец-то ты приехал!
- Люсик, милая! Как узнала?
- Очень просто. Третий день дежурства. Дома все в порядке. С пирогом я, бери быстрей.
- От военкомата есть что?
- Повестка. В ней значится твое новое звание.
- Как это новое? Я командир взвода запаса.
- А вот и нет. Там написано: военюрист. Элик сказал, что это три кубика. Он уже на фронте. Мы проводили его до поезда. Позавчера. Так и будем жить. Сначала брат, потом муж, и в доме останется один-единственный мужчина - годовалый Семен.
- Как Галя?
- Сейчас, знаешь, под окнами многие ходят то с чемоданами, то с рюкзаками, и она, бедная, истомилась: "Папка наш идет". И огорчается от ошибки. Послушай, "военюрист" - это в штабе? Ну что ты на меня так смотришь? Можно я с тобой пойду в военкомат? Плакать не буду. Слово!
3
Метро "Сокол" - уже на исходе терпения. От метро налево наш переулок, застроенный деревянными домами. Палисадник. Через просвет в сиреневом кусте вижу белое платье дочери. Не помню, как она очутилась у меня на руках. Цепкое объятие, горло перехватило. Из дому выпорхнули свояченицы. Люся ненаглядная, как в день первой встречи, как в день последнего расставания. Древние уверяют нас в том, будто сам предмет подсказывает слова - 1рзае гез уегЬа гаршп. Но я их не нахожу.
Военкоматовский лейтенант был сух и строг. Взяв повестку и чуть помедлив, он крупно и наискосок надписал: "До особого назначения".
- Позвольте вопрос, товарищ лейтенант. Мой институт распущен до времени. Поступать ли мне на новую службу, или назначение придет до того, как кончатся деньги?
- Поступайте, мы сами ни черта не знаем. Сейчас вы не нужны, и так может быть и год, и день!
4
Люся стояла на том же месте. Строгая, вся в напряжении. Улыбнулась через силу.
- Пошли домой. Пока не нужен. Буду поступать в прокуратуру, по старой памяти. Давай, пока еще есть деньги, купим тебе и Гальке самое необходимое... Кто знает, как повернется... Пока ждал очереди, там и здесь, толковали - хотя и приглушенными голосами - об эвакуации...
- Эвакуации Москвы? Ты в это веришь?
- Нет, конечно. Но разве ты не видишь, как все обернулось. Теплая обувь, вот что важно.
Для московской прокуратуры я был своим человеком, да и вакансий образовалось предостаточно.
- В прокуратуре Куйбышевского района - ни одного следователя. Понимаешь? В городской тоже не густо, но хоть на девицах держимся. Не сочтешь?..
5
Спустя день, то есть уже 1 июля, был я при службе. И почти тотчас на мой стол легло любопытное дело. Для прочих моих детективов я уже заранее отвожу место на тех страницах, которые будут заняты воинскими буднями, а об этом расскажу сейчас.
Фамилия обвиняемого была мне известна. Мелькала в печати: крупный инженер.
Прокурор района Иванов-Петров вручил мне "на всякий случай" ордер на арест и право вызова милицейской машины для конвоирования арестованного в места предварительного заключения.
- Саботаж, - сказал он назидательно, - всегда саботаж. А уж во время войны! Не мне вам объяснять, кандидат наук...
Короткий стук, и дверь стала тихонько отворяться. На пороге оказался высокий худой мужчина. Небрит. Галстук затянут, но ворот под ним не застегнут.
- Владимир Михайлович? Проходите. Садитесь. Здесь вам будет удобней. Разговор, предвижу, не скорый.
- Благодарю покорнейше. У вас тут уютно. Не ожидал. Еще несколько незначащих фраз. Подступаем к сути. Полное отрицание. По всем пунктам обвинения.
- Свидетели эти - мои враги. Они мне мстят за талант. Все - наговор!
- Мне были бы важны какие-нибудь видимые проявления неприязни.
- Да сколько угодно. Уже в том, как они со мной здороваются и прощаются.
- Как же?
- Суют руки. Чтобы заразить меня сифилисом. Это же ясно!
- Вы имеете в виду рукопожатие? Но ведь это общепринято. Я вас, признаться...
- Э-э, не говорите. Я ясно вижу, когда, как вы говорите, принято, а когда, простите, люэс...
Было от чего оторопеть. Все предшествующие два часа разговора не давали ни намека на умственную ущербность. Полноте! Уж не притворяется ли он? Откуда мне знать? А дело идет о жизни и смерти. Время на приговор быстрое. Без "Сербского" не обойтись. Что-то такое говорилось на лекциях по судебной психиатрии. Вялая форма шизофрении?
