Причины, которые так долго заставляли меня молчать об этом, я еще поясню. Даже теперь не так-то просто затрагивать темы национал-социализма и той войны, да еще и писать то, что думаешь, а не то, что принято! Что уж говорить о расчлененной Германии прошлых лет… Однако унести с собой в могилу то, что я знаю, было бы преступлением. Великих людей необходимо знать, что называется, в лицо, а не только в их парадном или в "демоническом" обличиях, придаваемых им пропагандой. А Адольф Гитлер навсегда останется для меня великим человеком. Впрочем, это "навсегда" продлится не долго — я ведь уже писал, что не переживу этой зимы…
Сознаюсь — когда я перебирал свои старые рукописные записи, чудом сохраненные от чужих глаз и от всевозможных случайностей, я чувствовал, что не все понимаю в личности фюрера. Да и кто понимает или понимал? Он кажется мне пришельцем из совершенно иной эпохи, из далекого прошлого или фантастического будущего. Но в то же время — кто лучше Гитлера чувствовал пульс нашего времени и предвидел то, к чему мы идем? Кто имел больше шансов создать свой, теперь уже неведомый нам, мир? Лучше или хуже нашего — я не знаю. Человек великих замыслов пролил реки чужой крови — но кто из нас тогдашних не был готов пролить свою кровь ради Германии и Адольфа Гитлера?
…Перечитав написанное, я вижу, что и правда становлюсь с возрастом все сентиментальней. Вот и сейчас мне кажется, что там, в тенях, у дверного проема стоит моя Марта. Неужели она пришла, чтобы позвать меня с собой? Прости меня, любимая! — Я еще не готов. Я должен написать эту книгу…
Германия, завороженная им до самых глубин
своей души, служила своему Фюреру всеми
силами. Она сохранила ему верность до самого
конца, отдав ему столько сил, как ни один народ
никогда не отдавал в распоряжение своего вождя…
В конце февраля — начале марта 1945 года германская армия на Восточном Фронте находилась в тяжелейшем положении, и ситуация с каждым днем ухудшалась. Еще под Варшавой у нас начались проблемы со снабжением, не говоря уже о пополнениях — к тому же вновь прибывших, прошедших ускоренную подготовку к боевым действиям, убивали прежде, чем они успевали приноровиться к настоящей войне. Лишь старые, испытанные ветераны держались молодцами, однако это помогало мало. Русские рвались вперед с такой яростью, что даже их иногда плохо подготовленные атаки на наши позиции (в штабе говорили, что Сталин заставляет своих генералов одерживать победы специально к датам большевистских праздников) оказывались фатальными для нас. Сказывался и недостаток танков — на поле боя выводились даже антикварные варианты довоенных боевых машин, на которые без слез нельзя было смотреть. Все они, как правило, в первый же день своего участия в боевых действиях уничтожались русскими. Мы еще кое-как удерживали статичные линии обороны, наспех подготовленные тыловыми службами, но и тут дело не заходило дольше пяти — семи дней, а затем мы снова отходили назад, все ближе к Одеру. Командование клялось остановить большевиков на его берегах, однако чувствовалось — ни мы и никакая другая сила уже не властны что-либо изменить.
Моей задачей при недавно назначенном генерал-полковнике Шернере было инспектирование передней линии обороны, т. е. мне приходилось каждый день под вражеским огнем скитаться по окопам, а вечером или уже ночью делать доклад в штабе. Это было очень опасно, так как в любой момент русские могли обрушить на нас всю мощь своей рактивной артиллерии, а однажды я оказался в самом эпицентре танковой атаки, как простой солдат заменив убитого наводчика полевого противотанкового орудия. Я оказался одним из немногих, кто выжил в тот день на участке сражения, и повторил себе слова, сказанные мне одним из боевых товарищей после того, как мы, тяжело раненые, покинули окруженный Сталинград: "Судьба хранит тебя, Курт — значит, зачем-то ты ей понадобился!".
То, зачем я понадобился судьбе, я узнал вечером 26 февраля, когда явился в штаб с очередным докладом. Шернер даже не стал меня слушать — он предложил мне сесть напротив себя и долго смотрел в одну точку, подперев руками подбородок. Я не осмеливался нарушить его размышления, хотя смертельно устал и надеялся сразу после доклада отправиться спать. Наконец Шернер тяжело вздохнул и заговорил:
— Видите ли, Курт, ваши доклады имеют значение только тогда, когда решения принимаю я и только я. Знаете, какой приказ мне пришел из Берлина?
— Нет. — Я удивленно посмотрел на генерала: откуда бы мне это знать? Он усмехнулся, хотя в глазах явно стояли слезы.
