В семь часов утра игра окончилась. На Крещатике уже продавали "Киевскую Мысль", и бесчисленные паштетные приготовлялись к трудовому дню. Было горько от осеннего солнца. Каждый проехавший извозчик отдавался в голове нестерпимой болью. Я повернул назад и двинулся к царскому саду. У самого входа в сад уже виднелись штативы уличных фотографов, и пред одним из них стоял высокий человек в полувоенной фуражке, в лакированных сапогах и коричневом френче. Я с ужасом посмотрел в его сторону, он поднял голову, ласково улыбнулся черными влажными глазами и проводил меня взором до самого конца аллеи. Дважды я оборачивался и дважды видел седоватую щетину, просвеченную осенним солнцем. Фотограф -- мальчишка в барашковой шапке и солдатской шинели -- все одергивал его и старался заставить смотреть в аппарат, а он щурился и глядел в мою сторону. И я понял, что джеттаторэ занес меня на лист своих жертв...
В результате киевского проигрыша жизнь не пошла по желательному пути. Пришлось оставить мысль о возвращении за границу. Возможность спасения, -- которую в первый раз со времени войны я ощутил в Инсбруке, увидев в сумерках силуэт Тирольских Альп -- снова ускользала. Снова предстояла роковая русская игра. Влажные черные глаза не оставляли меня со дня киевского проигрыша в течение двух лет.
Лакированные сапоги блеснули в кромешной тьме киевского вокзала, в декабре 1918: я не попал на немецкий поезд, пешком ушел на юг, вместо Берлина очутился в Одессе.
Коричневый френч торчал на Одесской набережной в утро французской эвакуации: я опоздал на английский пароход и вместо Константинополя попал в Новороссийск.
В Ростове я встретил взгляд своего джеттаторэ в грязном спекулянтском кафе: в этот день я заразился сыпным тифом.
В Батуме я еще издали увидел коричневую спину в конторе итальянского пароходства и решил ее перехитрить: я взял билет не на ближайшего "итальянца", а на следующего "француза". Итальянец прошел благополучно, а нас ограбили в первую же ночь...
Ровно год назад пароход "Св. Николай", пройдя 2 ноября Коринфский канал, попал в Средниземное море, в полосу неслыханного осеннего шторма. Старое, к тому же ненагруженное судно, превратилось в послушную куклу валов. Пять дней нас швыряло, рвало, ломало. Не осталось ни одной не разбитой лампы, пролились баки с пресной водой и прибавилось новое бедствие. "Борьба невозможна, -- сказал капитан, -- у нас есть только один шанс -- Николай-чудотворец..."
Кают-компания сделалась складом поломанных вещей и больных женщин. Я решил, рискуя быть смытым, пробраться наверх на нос. Громадная волна, хлестнув от борта к борту, залила меня, швырнула, и я, сам не помня как, очутился на спордэке. В двух шагах от меня, схватившись за канат, стоял человек в коричневом френче. Ветер сорвал с него фуражку -- и весь он: его лысый череп, его седоватая щетина, его лакированные сапоги снова горели, как тогда в Царском саду, -- на этот раз в лучах косматого, разъяренного, бурей омытого солнца.
Через двадцать часов мы услышали звон Мальтийских колоколов: два года не срок для джеттаторэ. Он мучит всю жизнь, смерть не дает ему наслаждений... Смерть -- самый элементарный номер в его дьявольском репертуаре.
III
Джеттаторэ нередко воплощается в человека, чуждого его коварным планам, и он, сам того не зная, становится носителем несчастья.
Начиная с 1919 меня крайне интересовал граф де Мартель, французский верховный комиссар для белых армий и для лимитрофов. Есть ли что-нибудь роковое в его лице, в голосе, в манерах? Оказывается, ничего: обычный французский дипломат, архилюбезный, архикрасноречивый, архипредупредительный. Никакой угловатости, никакой отличительности, никакого особенного поворота зрачка... А между тем этот человек был определенным джеттаторэ. С его приездом в Сибирь счастье изменило Колчаку -- начался развал, закончившийся иркутской трагедией. С его приездом в Закавказье кончается кратковременное цветение южных республик: падает Баку, агонизирует Тифлис, и де Мартель переезжает в Крым. Памятный торжественный обед на "Провансе" в точности совпадает с крушением Таврической операции и натиском Фрунзе. Конец известен. Можно спорить, смеяться, доказывать гнилость тех образований, куда приезжал де Мартель. Одного опровергнуть не удастся: в истории русской гражданской войны обязательный граф прочно занял положение Каменного Гостя. Кроме того, джеттаторэ не первопричина беды, а лишь ее неизменный вестник.
Что касается Колчака, то и в личности самого адмирала было нечто от джеттаторэ. Исключительная талантливость, смелость первоклассная, решительность лоцмана, но все это снаружи, а внутри расщеп, тоска и тот зловещий отсвет, который преследовал его и в Черноморской эскадре, и в Сибири, в ставке и в поездках на фронт. Развал эскадры, золотое оружие, переломанное и брошенное в море, севастопольские зверства; в течение лета 1919 последовательно сгорают все дома, в которых жил адмирал; победа за победой, счастье улыбается, но стоит мелькнуть вблизи фронта профилю адмирала, как армия бежит...
