Жена боролась за жизнь несколько жутких дней. Нашлись люди, которые пошли хлопотать за нее. Нашелся молодой офицер, начальник конвоя, у которого Ге дорогой ценой купила побег. С необычайной дерзостью она бежит по улицам, наполненным ее бывшими гостями. Она убегает в Ессентуки, прячется на уединенной даче. И здесь чрез сутки попадает в руки гнавшегося за ней по пятам начальника добровольческой контрразведки. И этому полковнику, и усиленному патрулю, сторожившему ее последнюю ночь, Ксения Ге снова делает свои обычные предложения.
На туманном январском рассвете под бой барабанов пред фронтом войск палач подошел к ней с петлей в руках. И при тусклом миганьи фонарей, едва узнавая позеленевшие лица своих гостей, она произнесла последнюю речь. С неистовой злобой, с силой смертной ненависти, Ксения Ге предрекала гибель Добровольческой Армии, смерть своим судьям и палачам.
Палач, угрюмый терец в мохнатой папахе, потянул веревку, а она все еще хрипела какие-то слова проклятий.
Ксения Ге придумала Александра Ге, она написала все его речи, определила все его поступки, водила его от Мирбаха к Ленину, от царских почестей к эшафоту. И если веселый малый Анж Питу некогда решил судьбы Бастилии, Ксения Ге, женщина, умевшая желать, приготовила гибель всей группе советских анархистов, которые после смерти Ге рассосались в общем коммунистическом болоте.
II
"Александр Ге пал жертвой своей звериной глупости, своей подлой измены
"Бр. Гордин" -- маленький хромой человечек. Прыщавый, золотушный, с гноящимися ушами, Весь в струпьях и ранах -- во время октябрьских боев он попал под сабли казачьего разъезда -- "бр. Гордин" превосходил и Мартова, и Бухарина, первого -- безобразием, второго -- злостью. Убийственно метко сказал о нем А. А. Боровой: "Гордин, конечно, русский Марат, но ему не страшна Шарлотта Кордэ, потому что он никогда не принимает ванны!.."
С отрядом неизвестно откуда взявшихся кавказцев в марте 1918 Гордин занял купеческий клуб (на Большой Дмитровке), несколько особняков и типографию Рябушинского (вместе с частью помещения "Утра России"). Захват типографии и бумаги создал ежедневную газету "Анархия", на страницах которой и разыгралась злость русского Марата. Но при его писательской бездарности его злость не смогла перейти в чернильницу, и чем слабее он писал, тем больше бесился от сознания собственного косноязычия. Как бешеный верблюд, он заплевывал всех и все. Кропоткина и Ленина, Лонгэ и Брусилова, союзных послов и швейцарских социалистов, владельцев типографии и генерала Маннергейма. Понадобились деньги -- и Гордин, не колеблясь ни минуты, организует налеты на частные квартиры.
При ограблении квартиры фабриканта Л. крепкодумный упорный купец отказался выдать ключи от кассы. Столовыми ножами ему надрезали щеки, лоб, кожу на плечах и шее, и поливали места порезов одеколоном... Это было то, что "бр. Гордин" называл в своих статьях "необходимым вмешательством революции в преступную медлительность, проявляемую большевистской реакцией при экспроприации экспроприаторов..." И день за днем, статья за статьей, он призывал к единоличному террору, к "неусыпному, активному бодрствованию..."
Репертуар Гордина был исключительно ничтожен. Его невежество равнялось его злобе. "Дух разрушения есть дух созидания", "Анархия -- мать порядка", "Собственность -- кража", еще полдесятка прямых и обратных общих мест -- дальше он не шел, да и... не нужно было идти.
Если его далекому предшественнику Бакунину приходилось доказывать, убеждать, фехтовать на рапирах диалектики -- нынешних активных членов анархической ассоциации вполне устраивала и Гординовская незамысловатая надстройка; грабежи все усиливались.
Когда же дело касалось душ ищущих и мятежных, разочарованных и требующих, в этих случаях вулканизм призывов Гордина находил поддержку во вдохновенном доктринерстве доцента Солоновича, талантливом изощренном красноречии инженера Бармаша и продуманных тихих исповедях бывшего каторжника Льва Черного (тов. Павла).
Причудливым, баснословным образом в дубовом кабинете директоров купеческого клуба сошлись эти четыре человека. Ни общего языка, ни единства методов, ни совпадения идеалов.
Нужен был русский бунтарский 1917--18 г., чтоб все они уместились за ничего не говорящую скобку "анархизма".
* * *
Наименее экспромтным, наиболее осознанным, внутри оправданным, пожалуй, облагороженным был анархизм Льва Черного.
