Когда мы примерно через четыре часа полета сели вблизи Каменска, где тогда размещался штаб Южного фронта, я вылез из самолета полуживой. Лица не чувствовал, рук — тоже, ноги почти не отзывались на боль. Я трясся от холода, но это как раз легче всего было поправить. В столовой у летчиков я выпил триста граммов водки, внутри мне стало тепло, но как я ни растирал снегом лицо и руки, они продолжали болеть.
Вдобавок ко всему выяснилось, что сегодня мы дальше не полетим.
Узнав, что здесь поблизости стоит штаб Южного фронта, я вспомнил, что во фронтовой газете работают знакомые ребята, в том числе Коля Кружков. Мне удалось по телефону соединиться с газетой и поймать там Кружкова.
Через полчаса на попутном грузовике я уже ехал в Каменск с тем, чтобы вернуться завтра к восьми утра, ко времени вылета самолета.
Редакцию удалось найти без особого труда. Я радостно встретился там с Колей Кружковым и познакомился с корреспондентом "Правды" Мержановым, которого раньше не знал и который оказался моим неожиданным попутчиком до Краснодара, а потом и до Феодосии. Я лег на койку и, минут пятнадцать поотвечав Кружкову на его вопросы о Москве, заснул мертвым сном,
Проснулся я от какого-то звяканья. В комнате стояли Кружков и еще кто-то незнакомый мне, и Коля, звякая бутылками, извлекал из ящика стола запас спиртных напитков. Я спросил, который час. Оказалось, что был уже второй час ночи. Я так и проспал Новый год.
Бутылка, которую вытащил из ящика Кружков, почему-то оказалась "Шато-Икемом", Мы выпили по чайному стакану этого "Шато-Икема". Коля и его спутник ушли из комнаты, а я, пощупав свою обмороженную физиономию, снова завалился спать. В восьмом часу меня разбудил заехавший за мной офицер связи. Посмотрев в осколок зеркала, я увидел, что щеки, подбородок и лоб покрыты у меня густыми багровыми пятнами, на которых местами запеклась черная корка. В таких же пятнах были и руки. А ноги так распухли, что я с трудом вдез даже в валенки Капустянского.
Но делать было нечего; надо было ехать дальше. Пришлось по дороге заехать в госпиталь, где мне намазали чем-то лицо и руки. Руки забинтовали, а на лицо наложили почти полную повязку, оставив только нос, рот и глаза.
Офицер, заехавший за мной, как мы уговорились с ним накануне, сказал, что мы теперь вылетаем с другого аэродрома и не на той машине, на которой летели, а на другой. Так что чемодан, который у меня остался там с водкой, сапогами и ватником, можно было теперь считать пропавшим.
Мы вместе с офицером связи и Мержановым поехали на другой аэродром и после некоторых препирательств с пилотом Скрынниковым, лихим, но заносчивым парнишкой, все-таки уселись в его самолет, на этот раз системы "Вульти". Когда-то мы хотели взять у какой-то американской фирмы лицензию иа постройку этих легких пикирующих бомбардировщиков, но потом это намерение не осуществилось, а десяток таких пробных машин остался работать у нас в связи. Машина вообще была удобная; у нее была отодвигающаяся крыша и кабина, в которой можно было по-человечески сидеть. Но при хорошей маневренности и скорости до трехсот километров недостаток этих "Вульти" заключался в том, что их было всего несколько на всю страну, контуры их не значились ни в одном справочнике, и некоторые наши зенитчики и летчики то и дело норовили сбить эти бедные машины.
Мы сели в "Вульти" и часам к двум дня оказались над краснодарским аэродромом. Внизу было столпотворение вавилонское. В Краснодаре выпал небывалый, чуть не полутораметровый снег; все машины, стоявшие на аэродроме, были занесены им, а по краям аэродрома валялось несколько разбитых самолетов. От снега пока что была расчищена только одна летная дорожка, на которой скопилось целое стадо машин. С воздуха было видно, что на аэродроме копошатся и работают сотни людей, но садиться было буквальио некуда. Садиться в снег значило скапотировать, а на дорожке не хватало свободного места, учитывая изрядный пробег нашего "Вульти".
Скрыиникоеу минут сорок не давали знака на посадку, и он почти до полного расхода горючего все крутился и кружился над аэродромом.
Наконец, решив, что так или иначе ему все равно надо садиться, потому что дальше летать не на чем, он лихо приземлился, маневрируя между самолетами.
Было около трех часов дня первого января. Пока что мы оказались в Краснодаре. Теперь отсюда предстояло добираться или в Керчь, или в Феодосию, по нашему усмотрению.
Дороги с аэродрома в город были переметены, и машины не ходили, но трамвай, по слухам, ходил. Мы прошли километра полтора пешком, сели на трамвай и доехали до города. Сюда шесть или семь дней назад к началу операции перебралась часть штаба Закавказского фронта во главе с его командующим Козловым и членом Военного совета Шаманиным. Остальная часть штаба оставалась еще на прежнем месте, в Тбилиси,
Кроме задания побывать в Керчи или в Феодосии, мне было дано еще второе задание: сделать для газеты так называемую "авторскую" статью генерала Козлова об этой операции, которую проводил его фронт.
