На следующий день, как я и предполагал, не выспавшиеся, но отлично проведшие полагающееся для сна время, мы, по всей форме, заявились в управление. Давешний майор сдал дежурство. Поэтому сначала неполное оперативное подразделение провинциальных охотников предстало пред очами полковника Юдина — начальника оперативного отдела центрального управления по борьбе с генетическими изменениями. Юдин, быстро ознакомившись с делами командированного персонала, вызвал порученца и перепоручил нас молодцеватому капитану, которому пришлось нести тяжкую долю по знакомству пришлых варягов с «княжескою дружиной» и внесению заморских воев в различные гроссбухи. Пусть вносил не он, но за ошибки обещали строго спросить лично с носителя капитанских погон. Порученец оказался своим парнем. Не прошло и тридцати минут, как никто, кроме как Михалычем его не называл. Нас прогнали по кабинетам: завели на инструктаж, выдали чипы к тактическим шлемам, ознакомили с картой Москвы и закреплёнными участками работы, объяснили, как работать со схемами подземных жилых и промышленных уровней, внесли в графики дежурств, загнали в мед блок, где с каждого выкачали по литру соплей и ведру крови, сопроводили на стрельбище и проверили физическую подготовку на полосе препятствий. Апофеозом суматошного дня был поход в отдел собственной безопасности. Ради чего нас вызвали к безопасникам Михалыч не знал. На его памяти мы первые, кто удостоился столь пристального внимания полковника Бурмистрова, которого в народе за глаза кликают Буратиной. На вопрос, почему полкана сравнивают с деревянным героем, капитан усмехнулся, ответив, что скоро мы сами его увидим и все вопросы отпадут сами собой.
Мыхалыч как в воду глядел, вопросы отпали сами собой. За широким начальственным столом, нехорошо улыбаясь, восседал вчерашний длинноносый охотник до женского внимания, он же полковник Бурмистров, он же Буратино, он воняющий демоншей чел…
Первым делом Бурмистров извинился за вчерашний инцидент, взмахнул пухлой ладошкой с короткими мясистыми пальцами, сказав, что он с друзьями не рассчитал коварства принятого на грудь «градуса» и потерял моральный тормоз. Слава Богу — нашлись те, кто смог вовремя остановить сорвавшихся офицеров. Ага, так я вам и поверил…, товарищ полковник.
Стелил полковник гладко, без единой складочки, ровно и красиво, смотря на мою команду глазами из которых выплёскивалась честность пополам с осознанием вины. Так хотелось поверить словам временного начальника, что я еле удерживал себя от откручивания лампочки на покатых плечах, прикрытых формой с тремя звёздами. Судя по едва слышному презрительному хмыку, прозвучавшему за моей спиной, Багира ни на йоту не поверила Буратино.
Театральность постановки сквозила в каждом жесте хозяина кабинета, я нутром, кишками и печёнкой чувствовал надвигающиеся неприятности. Не того мы полёта птицы, чтобы акцентировать на нас внимание высокого руководства, в то же время не замечалось никаких предпосылок, что длинноносый отрабатывает заказной наезд политических оппонентов отца. С этой стороны было чисто, я несколько расслабился, но как показал дальнейший спич, деблать этого как раз не стоило.
Буратино говорил правильные вещи, опутывая мою боевую группу кружевной вязью слов. Мол, он рад, что в отряд московского управления попала одна из самых сильных и результативных оперативных единиц, для него будет честью работать с нами, а за красивым слогом прятался тонкий намёк о глазах и ушах, которые отныне будут преследовать провинциалов, где бы те не находились. Когда ему показалось, что мы достаточно обработаны, безопасник сбросил маску радушного хозяина, завуалировано намекнув, что ему доставит радость какая-нибудь ошибка оперативников и прямым текстом заявил, что, хоть он и относится к охотникам с должным уважением, но сдаст любого в лапы ликвидаторов, если заметит генную перестройку, характерную для йома. Сволочь! Буратино прекрасно знал, что самые результативные и опытные охотники биологически наиболее приближены к демонам, показывая, что крепко держит оных за некую часть тела, располагающуюся ниже спины.
