Я говорила себе, что терпение и труд все перетрут. – Я говорила себе, что человек просто одичал от своего сознательного уединения и аскетизма и что со временем он научится ценить жизнь в мире со своей «половиной». Но вот незадача, я не учла главного – он вовсе не считал меня своей «половиной», то есть человеком, самостоятельно мыслящим. Я призвана была быть его тенью, его верным псом. Он любил говорить, что тратит на меня много сил и слов, тогда как женщина, любящая его так, как я об этом говорю, должна была бы понимать его по движению бровей. И для него не представляло никакой ценности то, что является главной моей ценностью – то, что я просто дышу и хожу по земле. Наверное то, что я принимаю жизнь, откликаюсь ей и к ней тянусь, было для него во мне наиболее убийственно. Он-то сам считает, что удел поэта – страдание. Но я хотела быть не поэтом, а лишь служанкой поэта. И потом, он же сам постоянно требовал от меня, чтобы я всегда улыбалась.
По формальным вопросам, связанным с дочерью, мы общаемся и теперь, хотя очень редко. Я вижу, что в нем не изменилось ничего не только после нашего романа, но и после нашего разрыва. По-прежнему я для него лишь маленькая песчинка, не оценившая своего счастья находиться в тени гения. Я смотрю на его лицо, вспоминаю, как любила каждую его морщиночку, и понимаю, что да, формально он прав, я не оказалась способной стать песком под его ногами. Почему – я расскажу вам попозже, когда мы подойдем к обсуждению еще одной проблемы.
Но ко мне по-прежнему приходят девочки, верившие некогда, что ради счастья быть с ними их ужасные звероватые возлюбленные станут милыми и воздушными. Моя подруга, у которой без отца растет одиннадцатилетний мальчик, как-то, прогуливаясь со мной по городу, попросила зайти вместе с ней на минутку по делу в семейное общежитие, в котором она когда-то жила. В коридоре нас обхамило какое-то лохматое страшилище, от которого воняло чесноком и несвежим бельем. Я поняла лишь, что оно пристает к моей Инне. Потом оно попыталось догнать нас и о чем-то с ней поговорить более мирно. На улице она сказала, что это и был ее бывший муж, о котором я раньше только слышала, отец моего любимца Димки, ребенка психически не вполне здорового. Я видела ее свадебные фото и сразу отметила, что неплохие внешние данные – • единственное, пожалуй, достоинство лица ее избранника, да и то рассчитанное на представительниц «низшего класса», потому что стеклянные пустые глаза сразу расставляли все на свои места. «Как тебя угораздило?!» – спросила я ее. «Понимаешь, – ответила она, – мы встречались всего три недели и сразу подали заявление в загс, как за это время я могла разобраться в человеке?» Впрочем, в первой части книги мы рассуждали о том, что наша задавленная средой и стереотипами девушка боится не успеть. Но еще раньше Инна рассказывала частенько, что в общежитие они были вынуждены перейти потому, что семью Инны ее молодой муж просто шокировал. Например, когда вся семья смотрела телевизор, спокойно улыбаясь в ответ на смешные либо забавные моменты, он вдруг в тишине заливался истеричным хохотом с таким повизгиванием, что все вздрагивали. Особенно это удивляло, когда дикий смех нового члена семьи озвучивал эпизоды с эротическими сценами.
Я не хочу обижать Инну и потому не спрашиваю ее – ну неужели за три недели знакомства до похода в загс нельзя было найти время хотя бы посмотреть вместе телевизор?
