– Не беспокойся. Хату мы тебе найдем. Бабу тоже. Обычно мы выгоняем из комнаты одну из проституток. Тебе же не хотелось бы занять комнату убитого?
– Мне все равно. Но зачем выгонять проститутку? Пусть остается, – улыбается Федор.
– Она же солдат будет принимать. А ты что, свечку в ногах держать будешь?
Мы возвращаемся в лагерь. Мне действительно предстояло выгнать одну из проституток из ее обиталища и предоставить комнату Федору. Я начинаю соображать. Очень удобная, с печкой, комната у польки. Но польку трогать не хочется.
Однажды, когда я был в дурном расположении духа, зашел к ней в комнату. Это произошло само по себе. Просто из этой двери тянуло теплом, и через щели просвечивали блики огня. Я уже давно заметил, что полька в хмурые дни, растопив печку, сидит, греет руки под грудью, обнажив худые ребра. Голос у нее глубокий, грудной, говорит она, почти не размыкая своих красиво очерченных, пухлых, но бледноватых губ.
Печка у нее в комнате потому, что комнатушка рядом с кухней, и туда можно вывести дымоход. Остальные девушки мерзнут в неотапливаемых комнатах.
Я толкнул дверь, девушка медленно отняла руку от груди и натянула свитер на колени. В другой руке полька держала красную албанскую пастилу.
– Сожжешь свитер.
Внезапно она поднимается с места, стряхивает маленькие красные крошки пастилы и протягивает мне руки. Я стою, как столб, а она начинает меня обнимать.
– Я уже со всеми перетрахалась, кроме тебя, – шепчет она мне на ухо.
Происходит тривиальная, хотя несколько и бурная сцена.
Достаю бумажник, чтобы расплатиться.
– Не надо, я так, – отмахивается паненка.
– Если верить слухам, ты хочешь снять фильм? – настаиваю я.
– Кто тебе сказал?
Я даю ей деньги, сто долларов. Этого хватит, чтобы оплатить какую-нибудь массовую сцену.
Судьба девушки трагична. Она приехала сюда с группой польских кинематографистов. Попали в засаду. Их всех перестреляли, а ее изнасиловали. Насиловали мусульмане: арабы из Саудовской Аравии, из Египта, пакистанцы и турки. Она рассказывает, что особенно ужасны турки – грызутся. Напоследок ей выстрелили в детородное место и ушли, потешаясь собственной гнусностью. Пуля вошла внутрь и, срикошетив об тазовую кость, выскочила через бок, не повредив кишечник. Иначе бы она не выжила, пролежав трое суток, истекая кровью.
Полька на удивление быстро залечила рану и бросилась мстить. Она пробовала стрелять из снайперской винтовки, но способностей к этому у нее не было. Она ходила по ту сторону линии обороны и пыталась насыпать отравы в колодцы, но не смогла. На этом ее месть закончилась. Боевик из нее не получился. Да и куда ей, когда она просто интеллигентная женщина. Умная и немного доверчивая. Теперь она работает для осуществления своей мечты. Она действительно хочет снять обо всем этом фильм. Нужны деньги. Сколько можно так заработать, совершая широкие, размашистые движения тазом? Боюсь, что это просто прикрытие.
Полька гладит мою сожженную солнцем шею. Она рассказывает, что наемники из турок детей просто убивали, а монахов пытали огнем. Так и кричали: «Изжарить их!».
– Они сербов, как кофе, жарили. Турецкие кофеманы изжарили славянских мальчиков, – говорит полька. – А еще привычка у мусульман – душить пленников шнурами. Боснийцы набрались жестокости от турков.
Она живописует стамбульские бордели с армянками и гречанками.
– Откуда ты это знаешь?
– Мне Джанко рассказывает.
– Да, он большой говорун.
…Я подхожу к комнате польки с мыслью, что комнатой с печкой мне не завладеть. Постояв несколько минут у двери, я слышу шорохи и всхлипывания. Эльжбета работает. Пусть работает. Мне все равно: раз Федор согласен жить в комнате убитого, то пусть живёт.
На следующий день мы с Федором намереваемся идти на задание вдвоем. Это опасно, но я сам поставил себя в такое положение. Джанко уехал отдыхать, залечивать рану.
Ночью изменилась позиционная ситуация. Боснийцы на бронетехнике выдвинулись к мосту и установили на нем свой пост. Бронированные машины обложили мешками с песком, и теперь их крупнокалиберные пулеметы простреливают всю окрестность, откуда мы, снайперы, можем вести огонь. Андрия Зеренкович сообщил об этом, потер небритые щеки и сказал:
– Так что у нас наступят вынужденные выходные дни. Слишком большой риск идти туда. Если у вас есть желание, можно попытаться пощипать охрану моста.
Мы с Федором Чегодаевым намек поняли и принялись после ухода Зеренковича рассуждать. Если пробраться за сербские позиции в простреливаемую зону и произвести хотя бы один выстрел – то это значит вызвать на себя шквальный огонь.
И тогда мы решаем пойти на север, выйти к сербским постам, что контролируют дорогу, и по ущелью, которое определено как естественная граница района наших действий, пробраться на опасную территорию. Если это нам удастся, мы окажемся за горой, откуда можем беспрепятственно вести огонь на поражение по городу. Опять же, идти без полнокомплектной группы прикрытия очень опасно, так как боснийские снайперы, вероятно, тоже попытаются пробраться на освободившуюся территорию с намерением обстреливать позиции сербов.
