По шуму, крикам, едва долетающим сюда, в подземелье, ориентируюсь, что наступил день. Гремит по земле двуколка. Значит, направление подкопа я выбрал правильно.
Звуки затихают. Вновь наступает тишина. Это уже ночь. В полночь слышатся удары лома, и через пробитую дыру нам просовывают кувшин с водой и бросают пару лепешек. И вовремя. Радисту стало немного лучше, он все время просит пить.
Жизнь для нас превратилась в чередование дневного шума и ночной тишины. Ровно в полночь слышатся желанные удары лома, мы получаем свою пайку, жадно набрасываемся на лепешки, стараясь из их вкуса получить впечатление о том мире, который находится наверху и недоступен нам.
Радист окончательно оглох, но настроение его улучшилось, он вспоминает свою Россию, болтает о школе, об учителях, сетует на судьбу. Его родители были геологами, но ни разу не взяли его с собой в экспедицию. Зато у него дома богатая минералогическая коллекция. Коллекционер!..
– Когда мы вырвемся отсюда, когда мы вернемся на родину, я тебе обязательно покажу ее…
Бедный мальчик! Я не могу тебе объяснить, что мы, может, и не вырвемся отсюда. Если американцы пожалеют пару тысяч долларов, нам перестанут давать воду, мы охрипнем от криков и сдохнем в этой норе.
Я усердно ковыряю стену, все увеличивая и увеличивая яму в ней. За сутки мне удается проделать подкоп на целую пядь. Два метра горизонтального хода и метра четыре вертикально вверх. Шесть метров – шестьдесят суток. Но куда потом девать землю?
Подкоп превратился в мой хронометр. Меряю ножом его длину – десять ножей – десять суток. Именно через десять суток лом начал пробивать лаз не в полночь, а значительно раньше. Впервые за многие дни мы видим свет и радуемся ему как дети. Удары лома обрушивают края отверстия. Нас отсюда забирают!
Но это ошибка. Через лаз в наше подземелье спускается охранник, в его руках керосиновая лампа. Впервые я вижу желтые стены своего жилища. Вслед за охранником протискивается долговязая фигура. Американец? Наконец-то! На глазах у американца черная повязка. Быстрым движением руки он сорвал ее.
– Русские?
– Русские!
– Фамилии, имена, звания?
Американец говорил с едва заметным акцентом, переговаривался с душманом на дари. Знает языки, собака. Я увеличил свое звание до майора, радисту присвоил лейтенанта. Но это, похоже, не особенно заинтересовало американца. Он громко, в резкой форме разговаривал с душманом. Они торговались? Или, может, американец выговаривал душману за плохое обращение с военнопленными?
– Мой товарищ болен, у него воспалены уши и гниют ноги. Нужны антибиотики!
Американец осмотрел радиста. На его худом лице появилась брезгливость.
– Вам будет оказана медицинская помощь…
Это были его последние слова. Нас опять замуровали. И опять началось чередование шума и тишины, и опять время измеряется длиной ножа.
Через пару дней к нам пожаловал пакистанский фельдшер. Он смазал распухшие ноги радиста какой-то вонючей дрянью, оставил антибиотики. Кормить нас стали лучше.
Землю из подкопа мы аккуратно распределяли по всему подземелью, предварительно сгребая травянистую подстилку, а потом вновь ее расстилали. Радисту лучше, он пробует подниматься на ноги, делает пробные шаги. Остальное время занят тем, что трамбует землю ударами кулака.
Я пробил глиняную стену и выбираю теперь каменистую почву. Она податливее, чем я думал. За сутки мне удается проковырять две или даже три длины ножа. Почва Плотная, это обезопашивает нас от возможного обвала.
Время идет. Фельдшер больше не появляется. Подкоп, по моим расчетам, дошел до дороги. Подушечки моих пальцев истерты, ногти болят. В углу нашей берлоги груда выковырянных из почвы камней. Мы не остерегаемся – нам все равно. Затея с подкопом кажется дурацкой. Она отнимает все силы.
Я перестал следить за временем, перестал мерять подкоп ножом. Какая разница, сколько ушло времени? Полковник Бруцкий во главе афганской армии подходит к Москве. Партийные чиновники грузят в черные «Волги» свои архивы, население цветами встречает освободителей. Освободителей – от чего? От коммунистического ига?! От собственной лени и нерасторопности?!
Песок сыплется в глаза, кусочки усохлой и утрамбованной глины летят за шиворот. Я весь в грязи, как черт. Моя одежда корявая от глины и пота. Если душманы заглянут к нам, они сразу догадаются, чем мы заняты. По дороге довольно часто проезжают двуколки, мягко шуршат шинами автомобили.
