Не всем. Точнее говоря — никому, кроме Воеводина. Еще точнее — официальная справка, переданная в суд от имени официальной комиссии Союза писателей, оказалась фальшивой.
Потом выступал общественный обвинитель Сорокин — он произносил пустые напыщенные фразы и бранился. «Бродского защищают прощелыги, тунеядцы, мокрицы и жучки» — возглашал он (а ведь Бродского защищали Шостакович, Ахматова, Маршак, Чуковский…), и угрожающие добавлял: «надо проверить моральный облик тех, кто его защищал…»
Во время речи прокурора произошло два эпизода, и оба с моими соседями. Справа от меня сидел известный ученый-экономист, историк, дипломат Евгений Александрович Гнедин. Когда Сорокин стал оскорблять защитников Бродского, старик Гнедин не выдержал и крикнул: «Кто? Чуковский и Маршак?..» Двое дружинников протиснулись к нему, силой подняли его со стула и, скрутив за спиной руки, вывели из зала. Потом Е.А. Гнедин рассказал, что его затолкали в машину, отвезли на другой конец города и выбросили вон. Но он был привычный — у него было за плечами около двадцати лет каторжных лагерей.
Слева от меня сидела и писала Фрида Вигдорова. Внезапно, уже в конце речи обвинителя, судья крикнула:
— Прекратите записывать!
К Вигдоровой направились двое дружинников, видимо, намереваясь отнять у нее блокнот. Я схватил его, заложил во внутренний карман и скрестил на груди руки. Дружинники прочли на моем лице такое бешенство и такую решимость сопротивляться, что, не имея разрешения на устройство драки в зале суда, отошли в сторону.
От защитницы, Зои Николаевны Топоровой, требовалось немалое мужество, и она проявила его. Она показала полнейшую немотивированность обвинений, фальшивый характер воеводинской справки, некомпетентность всех без исключений свидетелей обвинения (которые дают показания на основании каких-то документов, непонятным путем полученных и непроверенных, и высказывают свое мнение, произнося обвинительные речи), а также некомпетентность самих судей (не являющихся специалистами «в вопросах литературного труда») Адвокат со всею несомненностью показал и доказал, что
— материалы обвинения неосновательны или фальшивы,
— подсудимый не тунеядец.
Речь адвоката убедила всех, — даже, кажется, наиболее непредвзятых и разумных из числа сезонников. Суд удалился. Нам же представлялось, что обвинительный приговор невозможен, — это было бы слишком скандально.
Пока судьи совещались, публика толпилась в коридорах. Фрида Вигдорова записала — и это одна из самых блестящих страниц ее репортажа:
— Писатели! Вывести бы их всех!
— Интеллигенты! Навязались на нашу шею!
— А интеллигенция что? Не работает? Она тоже работает.
— А ты — что? Не видел, как она работает? Чужим трудом пользуется!
— Я тоже заведу подстрочник и стану стихи переводить!
— А вы знаете, что такое подстрочник? Вы знаете, как поэт работает с подстрочником?
— Подумаешь — делов!
— Я Бродского знаю! Он хороший парень и хороший поэт.
— Антисоветчик он. Слышали, что обвинитель говорил?
— А что защитник говорил — слышали?
— Защитник за деньги говорил, а обвинитель бесплатно. Значит, он прав.
— Конечно, защитникам лишь бы денег побольше получить. Им всё равно что говорить, лишь бы денежки в карман.
— Ерунду вы говорите.
— Ругаетесь? Вот сейчас дружинника позову! Слышали, какие цитаты приводили?
— Он писал это давно.
— Ну и что, что давно?
— А я учитель. Если бы я не верил в воспитание, какой бы я был учитель?
— Таких учителей, как вы, нам не надо!
— Вот посылаем своих детей — а чему они их научат?
— Но ведь Бродскому не дали даже оправдаться!
— Хватит! Наслушались вашего Бродского!
— А вот вы, вы, которая записывали! Зачем вы записывали?
— Я журналистка. Я пишу о воспитании, хочу и об этом написать.
— А что об этом писать? Всё ясно. Все вы заодно. Вот отнять бы у вас записи!
— Попробуйте.
— А что тогда будет?
— А вы попробуйте отнять. Тогда увидите.
— Ага, угрожаете! Эй, дружинник! Вот тут угрожают!
— Он же дружинник, а не полицейский, чтобы хватать за каждое слово.
— Эй, дружинник! Тут вас называют полицейскими! Выселить бы вас всех из Ленинграда — узнали бы, почем фунт лиха, тунеядцы!
— Товарищи, о чем вы говорите! Оправдают его! Слышали ведь, что сказала защитница.
Но его не оправдали. Приговор был готов заранее — не знаю, что судьи так долго делали там в совещательной комнате. Они повторили все опровергнутые доводы обвинения и постановили: на основании указа от 4 мая 1961 года — сослать Бродского в отдаленные местности сроком на пять лет с применением обязательного труда.
