Таким образом прошло время, установленное для сейма. Bсе на это сильно досадовали; в особенности Замойский заклинал всех и каждого, чтобы приняли на себя обязанность [303] позаботиться о Ливонии и о Руси, как бы им не потерять снова провинцию, приобретенную большим трудом и кровью, а теперь лишенную всякой помощи, и как бы не отдать Руси на разграбление варварам. Константин, князь Острожский, воевода Киевский, с своей стороны присылал ежедневно известия о предстоящем нашествии Татар. Не смотря на все это, ничего не было сделано. К королю в эти дни часто обращались Литовцы с просьбой присоединить Ливонию к Литве. Против этого не было сделано сильных возражений ни в сенате, ни в посольской избе; напротив не было недостатка в таких, которые, повидимому, охотно готовы были отказаться от нее в пользу Литвы, чтобы тем легче получить от короля с помощию Литовцев то, чего добивались. Тогда поднялся Замойский и, бросив взгляд на остальных, сказал, что Ливония отнята у неприятеля с опасностию жизни им и его сотоварищами; если кто либо из них сомневается в том, то он отдает это дело на суд Московскому царю; он не сомневается, что ему удастся убедить их в том признанием самого врага; поэтому, если никто не возражает против отделения Ливонии от королевства, то он один за всех воспротивится этому. К сейму прибыли послы Московские, чтобы принять от короля клятву на мир подобно тому как уже раньше королевские послы обязали клятвой их го-сударя. Клятва дана была королем при огромнейшем собрании всех сословий, при чем на месте, где происходил сейм был поставлен с этою целью алтарь, и архиепископ, после того как были прочтены секретарями листы договора, подсказывал ему слова. Кроме принятия клятвы, им было приказано переговорить относительно обмена пленных с обеих сторон. Не быв в состоянии достигнуть этого, они просили собрать всех пленных в одно известное место и дать возможность выкупить их у тех, кому они принадлежат. Была речь и о пограничных делах; споры возникали [304] преимущественно вследствие такого обстоятельства: в Запольском договоре о земле Велижской писцами литовскими было прибавлено, что она должна принадлежать к воеводству Витебскому, как это было и прежде, и сделана была такая прибавка для того, чтобы предупредить на нее притязания со стороны чинов Польского королевства, войсками которого Велиж был взят, а Москвитяне с своей стороны утверждали, что после того как Велиж достался в их руки, к нему была отнесена значительная часть прилежавшей Торопецкой земли[64].
Решено было с обеих сторон отправить коммиссаров на место для установления границ. Относительно крепостей Ливонских, занятых Шведами, уже раньше у бояр Московских условлено было с послами, чтобы Московский царь впродолжение всего мирного времени удерживался от находящихся по сю сторону Нарвы, а король — от лежащих за Нарвой. Затем послы были приглашены на пир по обычаю предков и приняты с большой пышностью; при чем эти люди, незнакомые почти совершенно с красивым убранством, удивлялись, как великолепию пира, так и разнообразию приготовленных блюд; но еще более смотрели с удивлением на самого короля.
При столь замечательной неурядице в общественных делах, или, лучше сказать, при таком о них небрежении, в особенности достойным жалости казалось положение людей военных. Большая часть их надеялась не только на получение [305] своего жалованья, как им было обещано, но также надеялась достигнуть больших почестей, подобающих им за их заслуги, и получить в дар земли; в особенности же те, которым за храбрость было даровано право шляхетства, рассчитывали, что им даны будут при этом и средства, с помощью которых они могли бы прилично поддержать свое шляхетское достоинство; крайне нуждаясь во всем и почти нагие в это крайне неблагоприятное время года, они дошли теперь до того, что многие, и притом из благородных, говорили, что лучше было бы им пасть при Пскове, нежели быть доведенными до такой сильной нужды и недостатка во всем. В то же время Иван Шуйский, который, как мы выше сказали, выказал блистательную деятельность в деле защиты Пскова, будучи удален от лица государя, сильно печалился и горевал.
