– Какая твоя вина, барин! Своей судьбы не минуешь! Ну, кудлатый, лошадушка моя верная, – обратился Филофей к кореннику, – ступай, брат, вперёд! Сослужи последнюю службу! Все едино… Господи! бо-слови!
И он пустил свою тройку рысцой.
Стали мы приближаться к мостику, к той неподвижной, грозной телеге… На ней, как нарочно, всё затихло. Ни гугу! Так затихает щука, ястреб, всякий хищный зверь, когда приближается добыча. Вот поравнялись мы с телегой… вдруг великан в полушубке прыг с неё долой – и прямо к нам!
Ничего-то он не сказал Филофею, но тот сам тотчас натянул вожжи… Тарантас остановился.
Великан положил обе руки на дверцы и, наклонив вперёд свою мохнатую голову и осклабясь, произнёс тихим, ровным голосом и фабричным говорком следующее:
– Господин почтенный, едем мы с честного пирка, со свадебки; нашего молодца, значит, женили; как есть, уложили; ребята у нас всё молодые, головы удалые – выпито было много, а опохмелиться нечем; то не будет ли ваша такая милость, не пожалуете ли нам деньжонок самую чуточку, – так, чтобы по косушке на брата? Выпили бы мы за ваше здоровье, помянули бы ваше степенство; а не будет вашей к нам милости – ну, просим не осерчать!
«Что это такое? – подумалось мне… – Насмешка?.. Глумление?»
Великан продолжал стоять, понурив голову. В самый этот миг месяц выбрался из тумана и осветил ему лицо. Оно ухмылялось, это лицо – и глазами и губами. А угрозы на нём не видать… только словно всё оно насторожилось… и зубы такие белые да большие…
– Я с удовольствием… возьмите… – поспешно проговорил я и, достав кошелёк из кармана, вынул оттуда два целковых; в то время серебряные деньги ещё водились на Руси. – Вот, коли этого довольно.
– Много благодарны! – гаркнул по-солдатски великан, и толстые его пальцы мигом выхватили у меня – не весь кошелёк, а только те два рубля. – Много благодарны! – Он встряхнул волосами, подбежал к телеге.
– Ребята! – крикнул он, – два целковых жалует нам господин проезжий! – Те все вдруг как загогочут… Великан взвалился на облучок…
– Счастливо оставаться!
И только мы их и видели! Лошади подхватили, телега загремела в гору, – вот ещё раз мелькнула она на тёмной черте, отделявшей землю от неба, завалилась и пропала.
Вот уж и стука, и крика, и бубенцов не слыхать…
Стала тишина мёртвая.
Мы с Филофеем не вдруг опомнились.
– Ах ты, шут этакой! – промолвил он наконец и, сняв шляпу, начал креститься. – Право, шут, – прибавил он и обернулся ко мне, весь радостный. – А хороший должен быть человек – право. Но-но-но, махонькие! поворачивайтесь! Целы будете! Все целы будем! Ведь это он проехать не давал; он лошадьми-то правил. Экой шут парень! Но-но-но-ноо! с богам!
Я молчал – но и у меня хорошо стало на душе. «Целы будем! – повторил я про себя и разлёгся на сене. – Дёшево отделались!»
Мне даже несколько совестно стало, зачем это я стих Жуковского вспомнил.
Вдруг пришла мне в голову мысль:
– Филофей!
– Чего?
– Ты женат?
– Женат.
– И дети есть?
– Есть и дети.
– Как же ты об них не вспомнил? О лошадях пожалел – а о жене, о детях?
– Да чего их жалеть-то? Ведь ворам в руки они бы не попались. А в уме я их всё время держал – и теперь держу… во как. – Филофей помолчал. – Может… из-за них Господь Бог нас с тобой помиловал.
– Да коли то не были разбойники?
– А почём знать? В чужую душу, разве влезешь? Чужая душа – известно – потёмки. А с Богом-то завсегда лучше. Не… я свою семью завсегда… Но-но-но, махонькие, с богам!
Уже почти рассвело, когда мы стали подъезжать к Туле. Я лежал в забытьи полусна…
– Барин, – сказал мне вдруг Филофей, – посмотрите-ка: вон они стоят у кабака… ихняя телега-то.
Я поднял голову… точно, они: и телега их, и лошади. На пороге питейного заведения внезапно показался знакомый великан в полушубке.
– Господин! – воскликнул он, помахивая шапкой. – Ваши денежки пропиваем! А что, кучер, – прибавил он, качнув головой на Филофея, – чай, заробел этта-ась?
– Превесёлый человек, – заметил Филофей, отъехавши сажен на двадцать от кабака.
Прибыли мы наконец в Тулу; купил я дроби, да кстати чаю, да вина, и даже лошадь у барышника взял. В полдень мы отправились обратно. Проезжая тем местом, где в первый раз мы услыхали за собою стук телеги, Филофей, который, подвыпив в Туле, оказался весьма разговорчивым человеком, – он мне даже сказки рассказывал, – проезжая тем местом, Филофей вдруг засмеялся.
– А помнишь, барин, как я тебе все говорил: стучит… стучит, мол, стучит!
Он несколько раз повёл рукою наотмашь… Очень уж ему это слово казалось забавным.
В тот же вечер мы вернулись в его деревню.
