– У, рракалион! – провозгласил Хлопаков. – Жэм-са́.
Князь засмеялся.
Павлина остановили не без труда; он таки повозил конюха по двору; наконец его прижали к стене. Он храпел, вздрагивал и поджимался, а Ситников ещё дразнил его, замахиваясь на него кнутом.
– Куда глядишь? вот я те! у! – говорил барышник с ласковой угрозой, сам невольно любуясь своим конём.
– Сколько? – спросил князь.
– Для вашего сиятельства пять тысяч.
– Три.
– Нельзя-с, ваше сиятельство, помилуйте…
– Говорят, три, рракалион, – подхватил Хлопаков.
Я не дождался конца сделки и ушёл. У крайнего угла улицы заметил я на воротах сероватого домика приклеенный большой лист бумаги. Наверху был нарисован пером конь с хвостом в виде трубы и нескончаемой шеей, а под копытами коня стояли следующие слова, написанные старинным почерком:
«Здесь продаются разных мастей лошади, приведённые на Лебедянскую ярмарку с известного степного завода Анастасея Иваныча Чернобая, тамбовского помещика. Лошади сии отличных статей; выезжены в совершенстве и кроткого нрава. Господа покупатели благоволят спросить самого Анастасея Иваныча; буде же Анастасей Иваныч в отсутствии, то спросить кучера Назара Кубышкина. Господа покупатели, милости просим почтить старичка!»
Я остановился. Дай, думаю, посмотрю лошадей известного степного заводчика г-на Чернобая.
Я хотел было войти в калитку, но, против обыкновения, нашёл её запертой. Я постучался.
– Кто там?.. Покупатель? – пропищал женский голос.
– Покупатель.
– Сейчас, батюшка, сейчас.
Калитка растворилась. Я увидал бабу лет пятидесяти, простоволосую, в сапогах и в тулупе нараспашку.
– Извольте, кормилец, войти, а я сейчас пойду Анастасею Иванычу доложу… Назар, а Назар!
– Чего? – прошамшил из конюшни голос семидесятилетнего старца.
– Лошадок приготовь; покупатель пришёл.
Старуха побежала в дом.
– Покупатель, покупатель, – проворчал ей в ответ Назар. – Я им ещё не всем хвосты подмыл.
«О, Аркадия!» – подумал я.
– Здравствуй, батюшка, милости просим, – медленно раздался за моей спиной сочный и приятный голос. Я оглянулся: передо мною, в синей долгополой шинели, стоял старик среднего роста, с белыми волосами, любезной улыбкой и прекрасными голубыми глазами.
– Лошадок тебе? Изволь, батюшка, изволь… Да не хочешь ли ко мне сперва чайку зайти напиться?
Я отказался и поблагодарил.
– Ну, как тебе угодно. Ты меня, батюшка, извини: ведь я по старине. (Г-н Чернобай говорил не спеша и на о́.) У меня всё по простоте, знаешь… Назар, а Назар, – прибавил он протяжно и не возвышая голоса.
Назар, сморщенный старичишка, с ястребиным носиком и клиновидной бородкой, показался на пороге конюшни.
– Каких тебе, батюшка, лошадей требуется? – продолжал г-н Чернобай.
– Не слишком дорогих, езжалых, в кибитку.
– Изволь… и такие есть, изволь… Назар, Назар, покажи барину серенького меринка, знаешь, что с краю-то стоит, да гнедую с лысиной, а не то – другую гнедую, что от Красотки, знаешь?
Назар вернулся в конюшню.
– Да ты на недоуздках так их и выведи! – закричал ему вслед г-н Чернобай. – У меня, батюшка, – продолжал он, ясно и кротко глядя мне в лицо, – не то, что у барышников, чтоб им пусто было! У них там имбири разные пойдут, соль, барда[40], бог с ними совсем!.. А у меня, изволишь видеть, всё на ладони, без хитростей.
Вывели лошадей. Не понравились они мне.
– Ну, поставь их с богом на место, – проговорил Анастасей Иваныч. – Других нам покажи.
Показали других. Я наконец выбрал одну, подешевле. Начали мы торговаться. Г-н Чернобай не горячился, говорил так рассудительно, с такою важностью призывал Господа Бога во свидетели, что я не мог не «почтить старичка»: дал задаток.
– Ну, теперь, – промолвил Анастасей Иваныч, – позволь мне, по старому обычаю, тебе лошадку из полы в полу передать… Будешь за неё меня благодарить… Ведь свеженькая! словно орешек… нетронутая… степнячок! Во всякую упряжь ходит.
Он перекрестился, положил полу своей шинели себе на руку, взял недоуздок и передал мне лошадь.
– Владей с богом теперь… А чайку всё не хочешь?
– Нет, покорно вас благодарю: мне домой пора.
– Как угодно… А мой кучерок теперь за тобой лошадку поведёт?
– Да, теперь, если позволите.
– Изволь, голубчик, изволь… Василий, а Василий, ступай с барином; лошадку сведи и деньги получи. Ну, прощай, батюшка, с богом.
– Прощайте, Анастасей Иваныч.
Привели мне лошадь на дом. На другой же день она оказалась запалённой и хромой. Вздумал я было её заложить: пятится моя лошадь назад, а ударишь её кнутом – заартачится, побрыкает, да и ляжет. Я тотчас отправился к г-ну Чернобаю. Спрашиваю:
– Дома?
– Дома.
– Что ж это вы, – говорю, – ведь вы мне запалённую лошадь продали.
– Запалённую?.. Сохрани бог!
– Да она ещё и хромая, притом и с норовом.
– Хромая? Не знаю, видно, твой кучерок её как-нибудь попортил… а я, как перед Богом…
– Вы, по-настоящему, Анастасей Иваныч, её назад взять должны.
– Нет, батюшка, не прогневайся: уж коли со двора долой – кончено. Прежде бы изволил смотреть.
Я понял, в чём дело, покорился своей участи, рассмеялся и ушёл. К счастью, я за урок не слишком дорого заплатил.
