Не знаю чем я приглянулся Лиде, но она всегда подавала мне суп погуще и каши побольше, чем в обычной порции. Иногда она приносила мне небольшой свёрток, где было, обычно, несколько кусочков хлеба, намазанного маслом или пару яиц, а иногда даже кусок колбасы из продуктов, которыми кормили профессоров в отдельном зале по их литерным карточкам. Наверное, Лида догадывалась, что студенческого обеда было явно недостаточно, чтобы сытно поесть.
Я так и не знаю, что было причиной такого отношения Лиды ко мне. То ли одно сострадание и жалость, то ли ещё были какие-то чувства, но я старался не выяснять этого, памятуя мои отношения с Аннушкой, которые я был не в силах окончательно выяснить или расторгнуть.
В столовой мы только обедали, а завтракали и ужинали в общежитии. Готовили на примусе или на костре во дворе дома. Ужин обычно состоял из жидкой каши из кукурузной муки и чая без сахара, а на завтрак был чай с кусочком хлеба, который с трудом удавалось сохранить из дневного пайка.
И тем не менее я был доволен студенческой жизнью. Я уходил ежедневно из института с новым багажом знаний, полученным за день. Мне было приятно сознавать, что все они легко воспринимаются мною и что пробел в моей учёбе и длительный перерыв в ней постепенно восполняются полученными знаниями на лекциях и чтением книг в библиотеке.
Многому я обязан был Фан-Юнгу. Он сам был жадным на знания, отдавая учёбе всё свободное время, и меня вовлекал в эти занятия.
Летнюю сессию я сдал без единой четвёрки, а после всех экзаменов ликвидировал и хвост по начертательной геометрии. Это был первый и последний хвост за все годы учёбы.
Летом объявили о возвращении института в Грозный. В связи с этим была отменена летняя геологическая практика, о которой так часто говорил Даниил Осипович и которую с большим нетерпением ждал мой друг Рувка.
Для реэвакуации нефтяного института и нефтяного техникума был выделен целый эшелон из двадцати товарных вагонов. Этого было достаточно для погрузки всего институтского имущества, отправки профессорско-преподавательского состава с семьями и желающих учиться в Грозном студентов. Некоторые студенты отказывались ехать и переводились в другие ВУЗы, находящиеся в то время в Коканде, в частности, в Московский химико-технологический институт имени Менделеева.
Большинство же студентов, в их числе и я с Рувкой, согласились поехать в Грозный. О своём решении я написал Сёме, пообещав ему из Грозного сообщить свой новый адрес.
В день отъезда на вокзале, где производилась погрузка имущества института и техникума, а также посадка отъезжающих студентов, сотрудников и преподавателей было необычно многолюдно. Провожающих было больше, чем отъезжающих. Мы с Рувкой никого не ждали, так как никого из близких здесь не оставляли.
Когда посадка уже заканчивалась, пришла Лида - официантка студенческой столовой. Она смущённо улыбалась, подарила мне полный комплект бритвенных принадлежностей, просила записать её адрес и написать ей из Грозного, если будет желание.
Прощаясь с ней я заметил, как на её красивые голубые глаза навернулись слёзы. Наверное не одним состраданием они были вызваны.
Поезд медленно отходил от перрона и долго ещё я не терял из виду тоненькую фигурку Лиды, машущую на прощание платочком.
Нефтяной институт был самым крупным и самым богатым учебным заведением в Грозном. Он размещался в огромном многоэтажном здании в самом центре города. С ним соседствовали центральный городской кинотеатр имени Челюскинцев и областной драматический театр, образуя очень уютную благоустроенную площадь, утопающую в зелени.
В двух трамвайных остановках от института, на улице Крафта 8, в большом пятиэтажном здании размещалось институтское общежитие, которое по внешнему виду, планировке и благоустройству не уступало Ташкентской гостинице, в которой мне приходилось останавливаться во время моего вояжа по Средней Азии.
Меня поместили на четвёртом этаже в одной комнате с Рувкой Фан-Юнгом, с которым мы были неразлучны с первых дней кокандского периода пребывания в институте, Лёвой Хайкиным, инвалидом войны с таким же, как и у меня, ранением коленного сустава и Лёней Шустером, который, как и Рувка, был освобождён от воинских обязанностей по зрению.
Дружба с Рувкой доставляла мне истинное наслаждение. Я уважал его за эрудицию и способности, доброту и отзывчивость, скромность и бесхитростную честность.
Не всё в его характере и поведении импонировало мне. Он был абсолютно безразличным к своему внешнему виду и неопрятен, что вызывало моё недовольство. Его интересы сводились, в основном, только к учёбе и книгам. Даже к еде он был безразличен, Лишь бы не голодать. Его вполне устраивало каждодневное меню из кукурузной каши или супа, и я не замечал особых его эмоций, когда нам изредка удавалось поесть что-нибудь вкусное. Не стремился он также к каким-то развлечениям или отдыху на природе, считая это пустой тратой времени, которое могло бы быть использовано на чтение. Всё свободное от занятий в институте время он старался проводить в библиотеке и в этом видел все удовольствия жизни.