— Сходите, пожалуй, в консерваторию к Габелю. У него на совести тоже немало грехов, но... но он хоть блестящий музыкант. Может быть, он будет с вами осторожен.
На следующий день я пришел к С. И. Габелю в класс.
Станислав Иванович меня уже отлично знал по спектаклям в Народном доме, но тем не менее дал мне спеть несколько арий. Сделав в присутствии всего класса подробный анализ того, что я умею и чего не умею, он обратился к ученикам своим низким бубнящим голосом:
— Вот видите, этот певец уже два года на сцене, а понимает, что ему нужно учиться. И много, мно-о-ого учиться!
Но заключение его было неожиданным. Повернувшись ко мне, он присел на стул и сказал:
— Но только я с вами заниматься не буду! Впрочем, в одном случае: сцену вы бросите года на три?
— Это невозможно, — ответил я. — Я связан договором, у меня семья. Но я сумею сочетать сцену с учебой.
— Нет, — перебил меня Габель. Такие занятия — шаг вперед и два назад. Одно дело—будучи артистом, во время отдыха подтягиваться, другое — учиться всерьез и одновременно выступать, да еще в таком театре, как Народный дом. Да и мне смысла нет. Если вы будете хорошо петь, станут говорить, что это сделала сцена: если плохо — вина падет на мою голову... Нет, прощайте, молодой человек, желаю успеха.
— Позвольте! Я обязуюсь не пропускать уроков, а остальное мне кажется несущественным. Я хотел бы переговорить с директором. Такое положение мне кажется ненормальным.
— С Александром Константиновичем? Прекрасная мысль. Идем.
И, захлопнув крышку рояля, Габель схватил меня под руку и повел к А. К. Глазунову.
Введя меня в кабинет, он усадил меня на угловой диван, а сам подошел к столу Александра Константиновича и стал ему тоном заговорщика рассказывать про мою пробу и наш разговор. Однако чем ниже звучал его бас, тем слышнее была его речь, и до меня раза три долетели слова «красивый голос».
<Стр. 278>
Выслушав Габеля, Глазунов поднял На меня глаза и таким же шепотом, явно подпав под влияние тона Габеля, сказал:
— Пожалуйте сюда, господин Левик. Мы с вами знакомы.
Я подошел к столу Александра Константиновича с немалым трепетом в душе. Мысль о его необыкновенном слухе меня буквально терзала. А вдруг он захочет меня послушать и своим «страшным» слухом услышит в голосе нечто такое, что от менее тонкого слуха ускользает?
Александр Константинович не очень уверенным, но в то же время успокаивающим голосом повторил то, что мне говорил Габель, и закончил:
— Станислав Иванович очень хвалит ваш голос, но...
Не знаю, как это случилось, но я перебил Глазунова.
— Как же можно меня не принимать?
— Свет не сошелся клином, — гаркнул вдруг Габель.
Завязался спор. Мы с Габелем — я, бледный от волнения, он, красный от возмущения,— петушились, пока Александр Константинович не положил свою руку на руку раздражительного старика и не стал меня убеждать поступить к другому профессору. Он мне тепло рекомендовал профессора И. Иванова-Смоленского и особенно профессора М. М. Чупрынникова. Я знал учеников того и другого и знал, что они иногда дают «петухов». Этого я боялся больше всего на свете и не без основания приписывал срывы несовершенной школе пения. Кроме того, Фигнер назвал только С. И. Габеля, следовательно...
Я вступил в препирательство с Александром Константиновичем.
— Я бы не настаивал, — заявил я, — если бы профессор не сказал, что у меня красивый голос.
— Станислав Иванович утверждает это... Но вы еще молоды и не хотите внять моему совету, — что же я могу поделать со Станиславом Ивановичем?—ответил Александр Константинович.
Примерно через год я столкнулся в Театре музыкальной драмы с Александром Константиновичем. Я отвесил ему низкий поклон и направился в фойе, но он меня остановил.
— Вы приняты в этот театр? Очень хорошо. Тут великолепные музыканты: Бихтер, Шнеефогт. Прислушивайтесь к их советам.
<Стр. 279>
Здесь я прошу читателя простить мне некоторый рейд в сторону от хронологического пути моей книги и разрешить рассказать кое-что из более поздних встреч с этим замечательным человеком.
В январе 1918 года Театр музыкальной драмы разработал репертуарный план на последующие годы и включил в него на 1918 год рубинштейновского «Демона», с тем чтобы просить А. К. Глазунова отредактировать его и заново оркестровать. Худрук театра И. М. Лапицкий обратился с этим предложением к Александру Константиновичу, и тот ответил:
— Редактировать не вижу большой надобности, а вот переинструментовать «Демона» — хорошая мысль. За это я охотно возьмусь, так как в этой области можно многое сделать лучше.
Но этот замысел не был осуществлен, так как Музыкальная драма в 1919 году была объединена с Народным домом.
Когда в 1922 году Репертуарная комиссия Облрабиса составляла репертуарный план ленинградских академических театров на пять лет, я на очередном заседании рассказал о переговорах Лапицкого с Глазуновым по поводу «Демона».
Комиссия поручила директору академических театров И. В. Экскузовичу снова просить А. К. Глазунова об осуществлении этого замысла, но Глазунов ему шутя ответил:
