И тем не менее два обстоятельства удерживают меня от того, чтобы разделить мнение, которое поддерживалось даже таким крупным авторитетом в области драматического искусства, каким был Ю. М. Юрьев. Нет! Тысячу раз нет! Если бы Шаляпин стал драматическим актером, он был бы, несомненно, очень крупным, выдающимся, в своем роде неповторимым артистом. Его техника обеспечила бы ему, вероятно, мировую славу. Но Шаляпиным, то есть артистом, намного превысившим все то, что театральное исполнительство знало и знает до и после него, Шаляпин не стал бы и, очевидно, сам не рассчитывал стать. Эту мою «еретическую мысль», как выразился один из моих корреспондентов, словами самого Шаляпина подтвердил в своих записях А. М. Пазовский («Шаляпин», т. 2, стр. 375 и 384).
Возможно, что его отпугивали и неудачные попытки читать или мелодекламировать. Так, например, в 1903 году он в концерте читал Манфреда, и рецензенты его разнесли, что называется, в пух и прах. Даже наиболее спокойная «Русская музыкальная газета» отметила, что чтение было «слишком условно, напыщенно, однотонно, за исключением одного-двух моментов» («Русская музыкальная газета», 1903, стр. 22). Суров был суд и других органов печати.
Шаляпин был честолюбив. Он очень ревниво прислушивался к голосу печати. Когда А. Р. Кугель, талант которого он очень уважал, сделал ему в рецензии какое-то замечание, он немедленно разразился многозначащим экспромтом:
Кугель, ты со мною лучше не бранись,
Да пониже ты Еремке поклонись.
В душе Шаляпин считал рецензентов мало компетентными людьми. От него я услышал своеобразный парафраз на саркастическое изречение Берлиоза.
— Берлиоз говорил, — сказал однажды Шаляпин,— что критики, рассуждающие об исполнительстве, — это кастраты, говорящие о страсти. А я скажу, что рецензенты, которые сами не поют или по крайней мере не играют на сцене, не понимают ни роли, ни партии.
Однако, как ни достойны были презрения бекмессеры из «Нового времени», моськи из «Веча» и прочей желтой прессы, обливавшие Шаляпина грязью за его передовые
<Стр. 473>
настроения, Шаляпин болезненно реагировал на то, что эти разбойники пера обзывали его фигляром и босяком.
Когда антрепренеры Адама Дидура перед его первым приездом в Россию стали его рекламировать как единственного в мире конкурента Шаляпина, Федор Иванович пережил немало тяжелых минут. Я пел Рангони в спектакле Дидура в консерватории и отлично помню, как близкие к Шаляпину люди, в частности режиссер Д. Дума, не без изумления рассказывали в антрактах, что Шаляпин лишился покоя и часто на память цитирует наиболее хвалебные в адрес Дидура рецензии, высмеивая их и в то же время с возмущением ругая их авторов. Очень хорошо отзываясь о Дидуре, он тем не менее в связи с одной рецензией повторил чье-то изречение:
Орлам случалось ниже кур спускаться,
Но курам никогда до облак не подняться.
Так вот позволительно спросить: почему же Шаляпин ни разу не отважился сыграть какую-нибудь трагическую или сильно драматическую роль? Материально это было ему выгоднее: расходов по спектаклю было бы втрое-вчетверо меньше, а Шаляпин мог бы значительно повысить свой гонорар.
В такой же мере драматический спектакль, должен был рассуждать Шаляпин, мог бы увеличить и его славу.
В самом деле, знает ли история случай, когда бы один и тот же артист мог выступать в опере и в драме с одинаковым успехом? Неужели же честолюбивому Шаляпину не хотелось бы украсить венец своей славы еще одним ярким бриллиантом?
Не мог Шаляпин бояться и того, что игра в драматическом спектакле отразится неблагоприятно на его голосе. Мы знаем, что он этого голоса не щадил. Он сам рассказывает, что был «неутомим, как верблюд».
Как видно из «Автобиографии», любовь к лицедейству, к сцене зрела в Шаляпине с раннего детства. Мальчиком он завидует базарному клоуну Яшке («Какое счастье быть таким человеком!»), его «выбирают дуэлянтом», потому что он умел «гнуть палку, как шпагу, делая ею всевозможные воинственные пируэты и выпады». На экзамене в школе он «покорил сердца учителей» тем, что прочитал «Степь» Кольцова и «Бородино» Лермонтова
<Стр. 474>
так, как «читают стихи актеры в дивертисментах». Отроком он любит пожары: «они всегда создают какую-то особую — яркую, драматическую — жизнь». Попав в театр, он так полюбил его, что «работал за всех с одинаковым наслаждением: наливал керосин в лампы, чистил стекла, подметал сцену, лазил на колосники, устанавливал декорации».
Ю. М. Юрьев упоминает даже, что Шаляпин собирался овладеть речевым искусством, постановкой голоса драматического актера на тот случай, если бы ему после потери певческого голоса пришлось перейти в драму. При его способностях ему для этого было бы вполне достаточно двух-трех месяцев.
Не мог он бояться и форсировки в речи: какой бы то ни было нажим, пересол, преувеличение чего бы то ни было (за исключением комических моментов) были чужды его художественной натуре. Его вкус и весь его артистический склад вообще не признавали насилия в искусстве.
