Паспорта Калмыкова (русский и китайский), а также все его справки, удостоверения и рекомендации с прежних мест работ я попросил дать мне. Надо сказать, что все личные документы Калмыкова представляли ценную находку для подпольщика. Это были подлинные документы, выданные Калмыкову разными уральскими предприятиями, в частности Лысьвенским заводом, где он, очевидно, ранее работал.
Я простился с Калмыковым, сердечно пожелав ему благополучной дороги.
Обстановка во Владивостоке мне была ясна. Я знал, что перспектива попасть там в лапы охранки мне грозила всюду. Не мешало бы документы Калмыкова подкрепить более солидным документом. Я часто встречался тогда с представителями Русско-Азиатской компании. В этой компании ничего русского, конечно, не было. Это была, без подделки, типично немецкая фирма. Переводчиком у них работал некто Хорошев, Иосиф Маркович, настоящий харбинец. Решил использовать его и, в пределах допустимой откровенности, рассказал ему, что мне предстоит поездка во Владивосток.
— Вы, конечно, понимаете, — добавил я, — как там легко попасть в руки меркуловской охранки.
— Да, вести оттуда дурные, — сдержанно подтвердил он.
— Вот это то меня и смущает, — говорю я, — а ехать надо...
Я помолчал некоторое время, не совсем уверенный в правильности избранного мною пути и опасаясь предательства с его стороны. Но в конце концов что-то подсказало мне, что этот человек не свяжется с охранкой, и я решился.
— У вас во Владивостоке, на Суйфунской улице, имеется отделение. Устройте мне удостоверение на имя Калмыкова о том, что ваша компания меня командирует во Владивосток. И я тогда буду в безопасности...
Хорошев смотрел на меня и молчал. Значит отказ, думал я. Но он, сверх всякого ожидания, после небольшой паузы говорит:
— Я понял. Устрою. Для этого не нужно будет подлинных подписей. Но бланк будет фирменный, а печать настоящая. Документ будет что надо.
Хорошев исполнил обещание. Я получил хороший документ и превратился в служащего иностранной фирмы.
На следующее утро я с женой выехал экспрессом, заняв купе в международном вагоне, как настоящая персона. Но на душе было невесело. Казалось, что все шло гладко, и одет я был настолько хорошо, что меня никак нельзя было принять за большевика: шелковая сорочка с галстуком бабочкой, серый, сшитый по английской моде костюм, черное демисезонное пальто и серая шляпа, желтые ботинки, шелковые носки, кольцо с бриллиантом, в руке тросточка. Чем не коммерсант?
До Владивостока я доехал благополучно. И вот, через явку, которую тогда представлял член Ревкома партии Александр Слинкин, к ночи я попал к уполномоченному Дальбюро ЦК РКП (б) Павлу Никитенко-Телешову. Никитенко вызвал меня для разрешения ряда вопросов и установления лучшего контакта через меня с Дальбюро. Вопросы мы быстро разрешили. Было решено, что я выезжаю обратно с нашим поездом, то есть с поездом, где есть преданные нам проводники и кондукторы. Одним из таких проводников в международном вагоне, как уже известно, был Еремеев.
На предварительном совещании с товарищем Еремеевым и его друзьями мы условились, что я сяду на станции Первая Речка в международный вагон, а затем перейду в багажный. Предполагалось, что в багажном я проеду опасный участок Владивосток — Пограничная. Но случилось так, что багажный вагон оказался неисправным, и поезд отправился без него. Пока мы сидели у проводника и рассуждали, как быть дальше, передо мной появился военный контроль. Офицер потребовал документы. А с документами было плохо. Полагая, что Пограничную я проеду в багажном вагоне, а документы Калмыкова, кроме китайского паспорта, мне не понадобятся, я оставил их у Никитенко. Опять ошибка. Я мог предъявить теперь только китайский паспорт. Ревизор поезда что-то шепнул офицеру, и на станции Седанка меня высадили, а к 5 часам вечера доставили в контрразведку (Полтавская, 3).
Огромных усилий мне стоило держаться спокойно. Я твердил себе: «Только не подавать вида, что волнуюсь». Такое состояние продолжалось до тех пор, пока я не попал в арестное помещение. Но когда я увидел здесь товарища Порхайло и нашего шофера Исупова, сразу вернулось спокойствие. Исупов предупреждающе приложил палец к губам: надо быть осторожным.
Первыми моими словами, сказанными довольно бодро были: «Здравствуйте, господа! У вас недурно».
И этот несколько насмешливый, но бодрый тон я сохранил до конца. Я напевал арии из оперетт, выстукивал чечетку, рассказывал анекдоты. Исупов шепнул, что к нам подсажен шпион, и показал на молодого человека в сером пальто, который лежал на скамье, явно притворяясь спящим.
На допрос вызвали в тот же день.
