В городе множились слухи: москали специально приезжают на Украину и скупают всю колбасу и сало. Не помогают даже купоны. Они свободно продавались на любом рынке и в купе с советскими рублями олицетворяли украинскую валюту. Ложь старшая сестра злобы – хотя еды в магазинах было достаточно, в народе росло негодование. Днем, пока ещё Лёля спала, мне удавалось выйти на расположенный поблизости рынок, чтобы купить мясо. Действительность, окропленная солнечным светом, провоцировала у меня симптомы болезни Рокатена. Не лучший диагноз, но, по-видимому, злость неразлучный друг пошлости – повсюду я видел плакаты, с которых на меня смотрели заплаканные синеглазые мальчик и девочка и протягивали ко мне свои ручонки, под ними алыми буквами билась в слюнявом припадке надпись:
Мамка і папка!
Врятуйте нас від голоду – захистіть нас від москалів!
Мой путь непременно пересекался с кривыми траекториями громких компаний подвыпивших, кичливых людей, мечтавших свободой уничтожить нищету и не знавших о том, что сытость и достаток – удел гиеродулов. Веселье этих людей, глубоко презиравших крестьянский труд, утверждалось верой в то, что богатая земля, на которой они живут, их прокормит. Воистину пошлость давний любовник глупости.
Наконец-то добравшись до дома, я залечивал эстетическую болезнь своей ущемленной души, прячась в простынях ближе к сонному дыханию обнаженной жены и упиваясь радостью нашего медового одиночества. Ещё сутки я мог черпать покой и наслаждение, и ненависть, и счастье в мычащих и стонущих радостях любовной вседозволенности, закутанной в однотонных как плохой сон покрывалах полумрака нашей пустой квартиры.
Однако через месяц после референдума, подтвердившего независимость Украины, из магазинов неожиданно пропали и колбаса, и сало. Мясо оставалось только на рынке, но цена его возросла. Вскоре денег, которых нам высылали родители Лёли, и водки, которой высылали мои, перестало хватать. Встал вопрос о том, чтобы прервать угрюмую, нелюдимую жизнь медового месяца и начать поиск работы. Это было ужасней, чем первые месяцы супружества: смирившись с одним кошмаром, ты тут же сталкиваешься с другим. Я жил вполне удовлетворенный собственной чуждостью к окружающему и даже, перед тем как выйти на рынок, долго прислушивался к тому, что происходило за дверью, желая остаться хотя бы при выходе никем незамеченным – мне не хотелось видеть этот город и его жителей. К тому же у меня не было никакой рабочей профессии. Единственное, что я умел делать – это создавать сны. Но бессловесное недовольство молодой жены заставили начать поиски работы. Благодаря брату Варвары К., служившему старшиной милиции, я устроился ночным сторожем в один из автопарков. В течение двух недель нехотя решил все формальные вопросы и в конце ноября заступил на дежурство. Я не предполагал, что у драмы может оказаться обыденное начало…
Несмотря на ожидаемую банальность, стереометрия пространства, в которое мне пришлось выйти, подчинялась моему сознанию с трудом. Приученный к линейности жизни, дом и рынок, я томился грандиозностью масштабов этого на самом деле небольшого городка и путь к месту работы запомнил не сразу, а только на следующий день, когда мне невольно пришлось беспокоить свою память, чтобы скорее добраться до дома.
Парк находился на границе между городом и железнодорожным депо. От улицы, опоясывавшей дома в этом районе, его отделяла неширокая лесная посадка. Заезд в парк был неудобным. Грунтовая дорога, выходившая из ворот парка, тянулась вдоль посадки около двухсот метров, пока не упиралась в короткую асфальтную полосу, соединявшую депо и улицу. Полоса была так узка, что встречным машинам, прежде чем разъехаться, приходилось ждать несколько минут. Те, кто добирался до парка своим ходом с южной части города, предпочитали использовать более короткий путь. Его мне показал Начальник отряда, приехавший со мной для первого представления нового сторожа. Мы сошли с троллейбуса, не доезжая одной остановки до дороги ведущей к депо, перешли на другую сторону улицы, перепрыгнули через придорожную канаву и на корточках пролезли под широким трубопроводом, протянувшемся на несколько километров от железнодорожных терминалов до нефтезавода. Не успели мы пересечь шелестящую листвой лесопосадку, как услышали предупреждающий нас звонкий лай. Не высокий и завывающий, а грубоватый и требовательный.
– Только ты не бойся, – обратился ко мне Начальник отряда. – Это Шарка. Она к тебе быстро привыкнет.
Я переспросил его о ком идет речь, и он торопливо пояснил:
– Собака, собака.
Настороженный грозным лаем, я не подивился столь странной кличке собаки и уже разгадку имени узнал довольно позже. Раздвинув ломкие от холода кусты, мы уперлись в бетонный угол парковой ограды и, обогнув его, вышли к двустворчатым воротам, сваренным из металлических труб, окрашенных в зеленный цвет. В этот момент за каменным забором громко загремела цепь, и лай, злой и решительный, неожиданно вырвался из-под ворот, заставив меня в испуге отскочить.
