- Какое имеете в виду, господин полковник?
- Вокальное, хореографическое.
Я недоумевающе посмотрел на полковника:
- Искусство вообще я люблю, господин полковник, но за два года пребывания на фронте, кроме как в боевых делах, в постоянных наступлениях и отступлениях, кроме вечной заботы о солдатах, ни о чем другом думать не приходилось. Я отучился даже помнить о подобных вещах. Когда побываешь в отпуске, стараешься, конечно, использовать короткий срок для посещения театра...
- Вы напрасно не бываете в нашем полку. Анна Николаевна может засвидетельствовать, что в Олеюве мы ни одного дня не пропустили, чтобы не поставить спектакля или не организовать музыкально-вокального вечера.
Вы прямо-таки кудесник, Николай Иванович, - прощебетала Анна Николаевна. - Как это у вас все быстро получается! Чудесный вы организатор! Вы знаете, - обратилась она ко мне, - полк только что прибыл в резерв, а на другой день уже был спектакль для всего полка. Приспособили большую конюшню под зрительный зал и сцену. Музыканты и артисты нашлись в самом полку.
Николай Иванович весь сиял. Его сплошная лысина блестела, точно масленый блин.
- Анна Николаевна замечательная актриса, - снова обратился ко мне Самфаров, - у нее такой чудесный голос, она так великолепно им владеет.
- Что вы, Николай Иванович, - скромно опустив глазки, произнесла Анна Николаевна.
- Нет, нет, вы не скромничайте, Анна Николаевна, ваше место, как только окончится война, на большой сцене!
- Я знаю господина полковника очень давно, - обратился я в свою очередь к Анне Николаевне. - Я имел счастье служить с ним в одном полку перед войной, и весь полк восхищался господином полковником за его артистические таланты и умение дать солдатам разумное развлечение. В тульском Народном доме не проходило ни одной недели, чтобы под руководством Николая Ивановича не был поставлен спектакль.
От моих похвал Николай Иванович расцвел еще больше.
Вошел конюх Самфарова с докладом, что лошадь готова ехать на позицию.
- Грустно покидать вас, Анна Николаевна, но я надеюсь, что вы заглянете к нам в Гнидавские Выселки.
- Если позволите, я и сейчас с удовольствием проехала бы с вами, Николай Иванович.
- Чудесно, чудесно, очаровательно! - потирал от удовольствия руки Николай Иванович и несколько раз приложился к ручке Анны Николаевны.
Оставшийся со мной начальник полицейской команды 12-го полка, прапорщик Чистяков, рассказал, что Анна Николаевна - доброволица 12-го полка, пробыла около месяца в полку и неотступно находится при штабе.
- Не люблю я баб на позиции. Их дело с горшками воевать. А тут от них только совращение одно.
Я вспомнил, что у нас в полку тоже две доброволицы, одна в 3-м батальоне, Маруся Туз, - последнее не фамилия, а прозвище, данное солдатами за ее чрезвычайно округленные формы, - а другая, Ольга Ивановна, - в 1-м батальоне.
Маруся Туз откуда-то из-под Киева и, если верить солдатскому вестнику, чуть ли не из публичного дома. Живет при роте, старается службу нести исправно, но этому мешают ее физиологические особенности. Хотя и в солдатском одеянии, но женщина... Вместо того чтобы с людьми своего взвода идти на разведку, или на работу, или в полевой караул, ей приходится чаще всего направляться в землянки офицеров, которые приглашают ее затем, чтобы позубоскалить, а злые языки говорят, что и еще кое за чем...
Эта Маруся Туз месяц тому назад выбыла из полка будто бы по беременности.
Ольга Ивановна - другой тип.
Гимназисткой была влюблена в прапорщика, своего жениха, который был убит в первые месяцы войны. Тогда она надела солдатское платье и отправилась на фронт мстить немцам. Исправно ходит в караул, в разведки, имеет уже Георгиевскую медаль, и солдаты про нее ничего дурного не говорят. Находится в полку по сие время.
Грозные предзнаменования
Пребывание в резерве хорошо тем, что дает возможность отчиститься от грязи и пожить в человеческих условиях. Солдаты приводят себя в человеческий вид, стригут волосы, бреются, надевают чистое белье, чинят обмундирование, поправляют амуницию.
Питание за время пребывания в резерве более регулярное, пища горячая.
Офицеры все дни проводят в кутежах, игре в карты. Снаряжают своих денщиков далеко в тыл за самогонкой, а то скупают в аптеках Тройной одеколон, который сходит за водку.
Читать почти нечего. Газеты приходят старые, и то в большинстве это "Московские ведомости". За последнее время московские газеты, как, например, "Раннее утро", "Русское слово", стали приходить с большими перебоями.
На этот раз пьянства было меньше, но за картами люди просиживали с утра до утра. Некоторый диссонанс внес Боров, откуда-то достававший целые пачки газет с речами думских ораторов. Кроме газет Боров достал запрещенные к опубликованию речи Милюкова, Пуришкевича и других думцев. В этих речах правительство обвинялось в подлости, бездействии, тайных сношениях с немцами, правительственной чехарде.
Речи читали по секрету.
Присутствовавший при чтении Земляницкий апатично говорил:
