— Кушай! Да иди немного погуляй, а потом за уроки, — сказала девушка брату.
— Вот мамы у нас нет… — заметила Маруся, когда брат вышел на улицу.
— Давно?
— Три года как умерла…
В комнате стало тихо. Сквозь приоткрытую Дверь слышался храп пьяного отца.
— Терплю ради брата, а то, кажется, сбежала бы на край света…
— Не учитесь и не работаете?
— Нет… — Маруся прямо, серьезно посмотрела мне в глаза и вдруг опустила голову и тихо призналась: — думала выйти замуж, да не вышло…
Ее глаза наполнились слезами, а милое личико с подстриженным рыжеватым чубом стало совсем детским. Мне было жаль ее, как младшую сестру. Видимо, она это почувствовала. Ничего не скрывая, Маруся все рассказала мне о себе.
— Ну, а кто же ваши подруги? — спросила я.
— Одна — дочь инженера, а у другой отец слесарь… Обе кончили школу и больше ничего не делают.
Значит, их родители считают это возможным и предоставили им право на праздную жизнь?
Молчание Маруси было ответом на мой вопрос, а потом она продолжала:
— Их девиз — «Стиль и яркая жизнь!» И мне казалось, что это красивая жизнь…
— Вычурность в одежде всегда смешна…
— Да, пожалуй, верно… Но тогда мне казалось, что это и есть «красивая жизнь».
— Но ведь мода требует денег!
— Изо всех сил я тянулась и подражала…
— Вы никого не любили?
— Любила… очень любила… студента-медика. И он меня тоже, все страдал обо мне, да вдруг охладел. Подружки уверили меня, что можно приворожить. Повели к одной молдаванке. Была такая в Москве… Три месяца все привораживала. Взяла у меня много маминых и моих вещей, а Миша так и не вернулся ко мне.
— Он знал что-нибудь о вашей жизни?
— Нет! Он видел меня только на улице… Я говорила ему неправду, что отец занимает большой пост, что живем мы в достатке… Как и мои подруги, я показывалась ему в ярких нарядах. Думала, что это ему нравится, но ошиблась… Он уехал на Кубань. Недавно я ему о себе написала все.
— Ну что же, он поступил правильно, что уехал.
— Но ведь Миша сделал мне больно.
— Боль пошла на пользу: вы стали правдивы.
— Разве? — усомнилась Маруся.
— Ваше правдивое письмо, возможно, вернет вам Мишу.
Голубые глаза Маруси сделались влажными. Как бы умоляя, она сложила маленькие руки с облезшим от домашней работы маникюром.
Мне искренне было жаль эту девушку. Как случилось, что такая добрая, чуткая, достойная уважения, она могла стать попугаем?
Пришлось сказать ей все, что я о ней думаю. Маруся не обиделась, она все поняла и заплакала. Ее отец продолжал спать.
На следующий день я снова посетила пьяного отца Маруси, а через неделю направила его на длительное лечение в больницу.
Еще через неделю я зашла проведать Марусю. В двух маленьких комнатках все было так чисто, так блестело, словно ожидали гостей. Сама Маруся была в простеньком белом платье, и ее голубые глаза светились радостью.
«Отчего она такая», — недоумевала я. Мы поговорили о будущем, и мне понравилось, что наметила себе в жизни Маруся. Теперь я знала, что она никогда не будет попугаем. И попросила ее:
— Если придет письмо от Миши, вы скажете мне?
— Обязательно! — и она улыбнулась простой, доверчивой улыбкой, — а пока вот это…
Маленькая рука с облезшим маникюром протянула мне листок, сложенный вдвое. Это было заявление Маруси с резолюцией директора завода о зачислении ее в качестве лаборантки.
— Завод в двух шагах от нашего дома, а там и учиться буду.
Ко мне на прием пришел человек лет сорока пяти, звали его Григорием Семеновичем. Он опустился на стул грузно, как старик, и безнадежно произнес:
— Доктор! У меня тяжелый невроз… Все на нервной почве. Лечился у известных врачей, даже у гомеопатов… Бесконечно пью бром, люминал… Ничего не помогает! Начинаю подумывать — стоит ли жить?
Я попросила его рассказать о своей жизни. Он нетерпеливо, с раздражением произнес:
— Это не имеет прямого отношения к болезни. В конце концов, вам все равно, как живет человек и что делает.
Я постаралась ему разъяснить, что для успешного лечения невроза именно этот путь указал И. П. Павлов. Надо знать, как живет больной, не скрыта ли причина заболевания в условиях его жизни. Мое убеждение мало подействовало на Григория Семеновича: он рассказывал о себе нехотя, цедя слова и в то же время подчеркивал, что «занимал» ряд «высоких постов». Посты действительно были высокими, ответственными, но самого разнообразного характера. В ранней молодости Григорий Семенович обнаруживал способности и учился в художественной школе. Была мечта стать большим художником. А молодежи свойственно мечтать и готовить себя к большой жизни. Это в порядке вещей. Молодые люди всегда устремляются ввысь. В мечтах они летчики, поэты, изобретатели, рекордсмены.
Однако воплощение высоких идеалов требует усилий воли, преодоления препятствий, больших знаний.
