Зимой построили около школы большую-пребольшую горку. После уроков, перед тем как уйти домой, все залазили на эту горку, и гурьбой на портфелях съезжали:
Но вот однажды, в классе пятом, Пушинка и её подружки решили к новому году срубить по ёлке. И после школы собрались на лыжах идти за маленькими деревцами: взяли топоры, верёвку, путь предстоял неблизкий. И поэтому когда дошли до медвежьей горы, уже стемнело. Когда же с добычей выходили обратно из леса, было совсем темно и жутко, и вдалеке в посёлке уже горели огни. Но по ёлке всё-таки однобокой срубили. Елки были неказистые, но куда деваться – принесли, поставили дома, зато всё сами сумели, совсем как взрослые подготовились к новогоднему празднику.
Во времена Великой Отечественной войны, из-за того, что практически всех взрослых мужчин призвали на фронт, тяжёлые сельскохозяйственные работы целиком легли на плечи женщин и детей.
Нас (вспоминает моя бабушка о времени, когда ей было около семи лет), малолетних ребят, посылали сначала на поле, а затем отправляли на «ток» – так назывался процесс молотьбы зерна, когда снопы клались под молотилку, при помощи которой извлекалось из колосьев зерно. Сезон сбора урожая, обработки зерна был самым напряжённым: днём работали на поле, а ночью молотили, и затем всё получившееся зерно отправляли на фронт, и никаких тебе выходных и отпусков в военную пору не давали.
Мне тогда стукнуло как раз семь лет, и в сентябре я готовилась пойти в первый класс. В самый последний день перед учёбой мама попросила меня унести сестре яиц и масла, которая жила в соседнем Васильевском посёлке. А бригадир в ответ запротестовал:
Но всё-таки я отпросилась, и отправилась к сестре прямиком через лес, разделявший наше и сестринское поселения. Точно не скажу, сколь лесная дорога была длинна, «чёрт говорят мерил, да верёвка порвалась», но предположительно расстояние в восемнадцать – двадцать километров, а может и больше.
Побежала, я одна, значит, через лес, и днём-то вперёд хорошо, но когда обратно вечером… Сестра говорит:
Темно вечером, только зашла в «волок» (лес), и тут же «тетеревуха» (такая птица большая) как захлопает крыльями. А я как испугаюсь, да и побегу без оглядки, а кругом одни волока – тёмные глухие леса… В итоге весь путь без единой остановки пробежала.
Домой вернулась уже ночью. Мама как запричетает:
Он потом выходит, портфель выносит, и туфельки маленькие, чёрненькие. Но во время примерки выяснилось, что они мне малы – не было, говорит, другого размера (в войну ведь плохо с ассортиментом обстояло). И я потом эти туфли водой размачивала, что только с ними не делала! Но в итоге, всё равно их надела, и на первое сентября пришла с новым портфелем и в новеньких туфельках.
Все окрестные деревни у нас назывались по фамилиям проживавших в них родов. Так, к примеру, соседняя деревня звалась Воробьи, и в ней в основном жили Воробьевы. Следующая на три километра, отстоящая от нашей деревни, именовалась Махни, и в ней соответственно в большинстве почивали Махнёвы. А если смотреть в противоположную сторону – там уже деревня Катай стояла, и в ней все были Катаевы, а ещё дальше Заболотины, ну а других деревень сегодня и не вспомню.
А наша деревня Возжаи была большая, да и на таком красивом месте построена. Её населяли не только Возжаевы, но и Миклины и Егорины.
– Что из себя представляла деревня Возжаи, – она была чем-то вроде родового поселения?
