Я попрощалась и вышла из госпиталя. Как красиво освещено там внизу! Гора и сосновый лес над вокзалом освещены в розовый цвет, а ниже и дальше дорога, по которой должен приехать Ваня… Вот-вот покажется вереница двуколок! Быстро доедут до вокзала, а тут уже и дома! Я смотрю вдоль всей дороги, насколько хватает глаз, но ничего не вижу. Все только белый снег без черных точек…
Стоять долго нельзя; ноги моментально примерзают к снегу. Пошла домой и до вечера просидела в своей комнате…
– Барыня! Самовар подан. Ужинать будете? – спросил Гайдамакин.
– Скажи мадам Штровман, что самовар на столе.
Пришла мадам Штровман, и мы с ней весь вечер говорили о приезде государя и о том, что наших мужей здесь нет…
– Может быть, они завтра приедут, – на прощание сказала она.
Утром я проснулась от какого-то стука, точно далеко кто-то выбивал ковры! Когда я вышла к чаю, Гайдамакин, не глядя на меня, а куда-то вбок, глухим голосом сказал:
– Турки пришли…[8]
– Что?! Какие турки?! – но сейчас же подумала об этом стуке. – Турки?! Куда пришли?!
– Сюда! Вон, слышите, стреляют?..
– Да, я слышу теперь ясно стрельбу. Но я не думала, что так стреляют… Это они стреляют? Гайдамакин, а барин? Что с ним? Где он?
Сразу такая безумная тревога сжала сердце… Неужели он попал в плен к туркам?! Я не могла больше оставаться в комнате! Надела шубу и вышла во двор…
Тук-тук-тук… Откуда этот звук несется? И сразу слух уловил направление. Вон там – на горе, за вокзалом. Все забыла на свете! Не могу глаз оторвать от того места, откуда несется – тук-тук-тук-тук… Я напрягаю зрение, но ничего не вижу на белом снегу – ни одной черной точки! Все такой же снег – чистый, ровный, как был и вчера…
– Где же турки? – спрашиваю я у собравшихся санитаров, которые вышли тоже на улицу, когда увидели меня.
Что-то нужно делать! У кого спросить? Где мой муж и что с ним? Внутри у меня дрожь; зубы стучат, не попадают один на другой…
– Вишь, здесь нет войск, сказывал утром казак. Говорил, будто всех нестроевых вооружат и пошлют на защиту Сарыкамыша. Спрашивал, сколько человек у нас в команде. Я сказал, что старший врач уехали, а народу всего семь человек осталось, «охранять имущество казенное да медицинское»…
Гайдамакин считал себя образованным и любил употреблять слова непонятные не только для слушателя, но и для него самого…
– Знает ли мадам Штровман? Говорили ей, что турки близко? – спросила я.
– Да, их денщик говорил ей. Она и чай пила в своей комнате. Шибко испугалась… Я так думаю, что барин наш каждую минуту подъехать могут. Что там больше делать?
– Если придут за санитарами и возьмут их на защиту Сарыкамыша, мы сами будем караулить помещение и кормить лошадей.
– Что вы, барыня! Разве это ваше дело? Подождем! Когда опять придут – я вам скажу.
А там все стучат!.. И, как мне теперь кажется стучат чаще… Я пошла к мадам Штровман.
– Вы слышите стрельбу? Турки гораздо ближе, чем наши мужья.
Но она совершенно спокойна (а я думала, она плачет).
– Слышу, конечно, слышу! Нужно же когда-нибудь им прийти сюда, чтобы стрелять…
– Что вы! Зачем им приходить сюда?! Ведь наши позиции очень далеко отсюда!
– Я ничего не понимаю в этих делах!..
Не могу сидеть в комнате! Надела шубу и опять пошла на улицу. Никого! Ни души! Точно и не стреляют! Пошла в команду посмотреть лошадей; они подкормились на хорошем корму и хорошо отдохнули.
– Что будем делать, барыня? Турки пришли! Вон над самым вокзалом! – сказал санитар Акопянц. – А старший врач не едет! – Он был очень взволнован приходом турок. Каждый армянин хорошо знал, что пощады от турок ему не будет!
– Почему нам из штаба ничего не дают знать? Что нам делать? Может быть, люди уж уехали из города?
– Но еще никто не уезжает. (Я так думала.)
– Да по нашей улице кто поедет?! – сказал санитар.
Приближался вечер, я пошла домой. Но когда стемнело, мне стало жутко сидеть одной в комнате: вдруг турки уже окружили город и теперь где-нибудь совсем близко, крадутся к моей двери?! Нет, я не могу сидеть, я должна все видеть и слышать. Почему я не сходила сама в штаб и не спросила, что мне делать? Стреляют, кажется, еще сильнее!
– Гайдамакин! Где ты?
– Здесь я, здесь, барыня! – он вошел в столовую.
– Почему ты в шинели? Где ты был?
– Да мы за воротами стояли, там все видно, как турки стреляют. Костры зажгли, видать, мерзнут.
Турки жестоко страдали от мороза и не скрывались от русских, развели огромные костры и всю ночь, а может быть, и днем тоже жгли костры вдоль всей линии на верхушке горы, над вокзалом. Ночью ясно было видно, как они обступали костры черной каймой, от которой огонь становился слабым, маленьким, а когда они отходили, чтобы стрелять, огромное пламя освещало черное небо, и на фоне его было ясно видно каждую фигуру.
– А народ есть на улице?
– Какой народ! Да никого нету.
Я оделась и вышла на улицу, Гайдамакин шел за мной. Ночь была черная. Сначала не было видно ничего. Но глаза скоро привыкли к темноте, и на небе засверкали крошечные огоньки.
– Смотрите, барыня, сколько турок! – сказал Гайдамакин, показывая на гору над вокзалом.
