И правда, как он сразу не подумал об этом? Все тотчас стало на свои места, но через минуту возник новый вопрос:
— Мама, а души и святые видят, как аэроплан летит через рай?
— Видят.
— А если он полетит на бога или на святого — они убегают?
Мать рассердилась и сказала, что так думать — грех.
Отчего же грех? А папа? Ему не грех опровергать святые слова?
У Карабутов был родственник дед Олексий, который на рождество и пасху приезжал к ним в гости. В прошлом году после праздничного обеда между ним и отцом до самого вечера шел диспут: что вокруг чего вертится — Земля вокруг Солнца или Солнце — вокруг Земли?
Дед был искренне предан религии, знал на память все церковные службы и добрую половину Библии.
«Стой, Солнце, Луна, не движись!» — произнес он слова, которыми один из патриархов древних евреев продлил день, чтобы его соплеменники могли перебить всех своих врагов. На основании возгласа этого легендарного деятеля дед приходил к выводу, что Солнце и Луна движутся вокруг Земли.
Ивась был на стороне отца, он так и подпрыгивал от радости, когда тот ловко подсекал старика, доказывая, что Земля вертится вокруг Солнца. Конечно, отец не заходил в этих рассуждениях слишком далеко, — скажем, до отрицания того, что бог сотворил мир и человека, но, чтобы подкрепить свои позиции, указывал на кое-какие противоречия в Святом писании.
— Бог сотворил свет за шесть дней. Так?
— Так, — кивал головой дед.
— В первый день он сотворил свет. «Да будет свет! — сказал господь. И стал свет». Так?
— Так.
Тут отец сделал паузу и едко спросил:
— А откуда же шел свет, если солнце бог сотворил только на четвертый день?
Дед отвечал в том смысле, что слово божие и деяния его не следует обсуждать, что, мол, ежели бог сказал «и стал свет», то уж наверно откуда-то свет появился. Ощущая слабость своей позиции, дед прекратил спор и стал экзаменовать старших братьев Ивася.
— Какую службу служить, аще святое Христово вознесение придется на воскресный день?
Хома, проходивший в духовном училище сложную науку о богослужениях, в зависимости от значения того или иного праздника, долго размышлял, а дед и отец улыбались, ожидая его ответа. Хома не мог правильно ответить, а дед радовался:
— Вон как вас там учат! Да разве праздник вознесения бывает в воскресный день? Он же всегда в четверг!
Все смеялись, смеялся и Ивась, но в глубинах его сознания диспут о вращении Земли вызвал сомнения в истинности божественного учения.
Теперь, когда выяснилось, что главное для спасения души — добрые дела, все стало яснее. Карабутча уснул сном праведника и утром по дороге в школу думал уже не об основах христианского учения, а о тыкве Мордатого, мимо лавки которого пролегал путь.
Ивась вошел в лавку и увидел зеленую с беловатыми прожилками громадную тыкву.
— Чего тебе? — подозрительно посмотрел Мордатый на представителя учительского семейства, которое все покупало только в «потребиловке» — потребительском обществе, организатором которого был Юхим Мусиевич.
Этот вопрос был первым испытанием новых взглядов Ивася. Еще вчера он сказал бы «ничего» и выбежал из лавки. Теперь надлежало говорить правду.
— Поглядеть на тыкву.
— А-а… — лавочник расплылся в улыбке. — Может, хочешь поднять? — И он презрительно глянул на высокого, но хилого, бледного мальчишку, который рядом с большой волошской тыквой и крепким багроворожим хозяином выглядел и в самом деле жалко.
— Нет, — сказал Ивась. — Прощайте! — и выбежал наружу.
Возвращаясь из школы, он увидел возле лавки шумную толпу человек в двадцать, а у столба — разукрашенную рессорную бричку, запряженную парой резвых жеребцов, и остановился.
Тыква лежала уже на улице. Возле нее стоял незнакомый коренастый парень с загорелым до черноты лицом, а рядом — Петро Кот, дородный, с казачьими усами хуторянин. И тут Ивась вспомнил, где он видел этих крепких коней и разукрашенную бричку.
Летом, в троицын день, когда выпустили из церкви и площадь была полна народа, случилось занятное происшествие. Петру Коту на что-то понадобился сосед Карабутов — Давыд Вовк, которого за глаза звали Забулдыгой. Богач сидел в своей бричке и осматривал толпу. Увидав наконец Вовка, он крикнул:
— Эй, Забулдыга!
Давыд, который был лет на пятнадцать старше Кота, услыхав обидное прозвище, да еще при людях, замер на месте. Но через миг он уже улыбался.
— Раз я Забулдыга, так вот тебе фига! — ответил он и показал Коту шиш.
Мужики, которые заулыбались, услыхав слова Кота, теперь хохотали вовсю.
Петро Кот, багровый как свекла, сидел в полной растерянности.
— Ну как, ловко вам? — спросил Давыд.
— Неловко…
— Вот и мне было неловко… А теперь говорите, зачем звали?
Всю дорогу от церкви Ивась тогда слышал, как то тут, то там раздавалось:
— Ну и Забулдыга! Отбрил богача!
— Вот тебе и Забулдыга!
— А что? Думаешь, раз богатый, так все можно?
Теперь Кот был не так красен, как тогда, Ивась едва узнал его. Парня же, который стоял возле тыквы, он и вовсе видел впервые.
— Руки ничем не мазать! Подымай так, как есть! — с опаской поглядывая на крепкую фигуру парня, говорил Мордатый.
— Да уж ладно, — кивнул тот.
