Меня даже не очень хотели отпускать из части. Полезным я был человеком – и образованный, и рядовой, любую работу выполняет за удовольствие посидеть в тепле. Второй год службы мне предстоял очень легкий: заранее меня предупредили, что я буду «для особых поручений». Но тут штабу армии понадобилось много графиков для отчета по стрельбам – сколько «отлично» и сколько «хорошо». Нас послали троих из дивизии, три дня я провел в штабе, потом благополучно добрался пешком в свой Хада-Булак (велик ли труд отмахать 15 километров? поезда ждать не хотелось), сутки провел в карауле, тоже приятно – смотришь на звезды, стихи сочиняешь. А на утро вдруг состоялось «вдруг». Меня отозвали из кавалерии для прохождения дальнейшей службы в штабе армии.
В сущности это была уже не воинская служба, а контора, канцелярия. Восемь часов в день я сидел за столом и занимался приятным для себя делом – карты чертил в компании с молодыми, острыми на язык ребятами и с офицерскими женами. И начальство нас не угнетало. В ту пору из Красной Армии еще не выветрился революционный демократизм: солдат считали людьми. Генерала нашего – М.Ф. Лукина, будущего героя битвы за Смоленск – офицеры боялись смертельно, но он никогда не опускался до того, чтобы шпынять солдата. Да и полковник, начальник 1-го отдела (оперативного) охотно задерживался по вечерам, чтобы поболтать с образованными москвичами. О воинском долге нам напоминали только в казарме – с 6 утра и до 8. В шесть был подъем, уборка, зарядка, осмотры всякие, два часа мы были в руках старшины и помощника старшины. Но в восемь власть их кончалась, в восемь они исчезали, как нечистая сила при пении петуха, потому что мы обязаны были сидеть за своими картами. Конечно, мы были счастливы и, конечно, мечтали о доме. И совсем уже немного оставалось – четыре месяца каких-то, дни мы отсчитывали.
Следующее «вдруг» состоялось 20 мая, уже в 1941 году. Меня отчислили из штаба и откомандировали в пехоту, в саперный батальон.
Почему состоялось это «вдруг» – не ведаю. Потом уже я узнал, что на следующий день – 21 мая – штаб погрузили в эшелон, и вся наша армия – почти вся, четыре дивизии из шести – отправилась на запад, оголяя японскую границу. 21 мая! За месяц до начала войны. И не рассказывайте мне басни о внезапном нападении Гитлера. Знали. Ждали. Подготовились плохо!
С какой стати оставили меня персонально? Могу только гадать. Вероятно, какой-нибудь особист заглянул в дело, решил проявить бдительность – не брать на фронт бывшего социально опасного.
22 июня я встретил в том саперном батальоне.
Военная кафедра не отпускала меня. Образование продолжалось. Штабной писарь. Помощник дорожного инженера. Электрик на автомобильной станции… рабочий на лесопилке, собственно говоря. Стрелковый полк: я – наводчик ротного миномета, того, который таскается на горбу.
Шла война. Да, я считал своим долгом не уклоняться от фронта и не уклонялся. Но как-то судьба отклоняла меня… и самым странным способом иногда. Например, в октябре 41-го наша дивизия должна была грузиться на эшелоны, чтобы вступить в бой за Москву. Но в этот момент какой-то голодный солдат поймал и изжарил тарбагана (местный сурок), а тарбаганы эти – переносчики чумы. И всю дивизию посадили в карантин, на фронт отправили другую – смежную. И так всю войну – раз десять. Может быть, только те и дожили до победы, которым этак ворожила судьба.
Да, шла война. Служить в армии я считал своим долгом… вообще. Но сегодня конкретно надо было десять часов мерзнуть на ветру, а забайкальские ветры безжалостны: дуют и дуют и при 20, и при 30 градусах мороза с восхода и до заката. Дрогнешь, мерзнешь, в казарме не отогреешься, топят только дыханием, кормят все хуже и хуже, голодный приходишь на обед, голодный уходишь с обеда. И все помыслы направлены на то, как бы исхитриться раздобыть вторую порцию, как бы исхитриться день просидеть в тепле…
В штаб полка меня не взяли, и не потому, что я не справился с раздрызганной пишущей машинкой, неожиданно срывавшейся в середине строки. Особый отдел возражал против меня. Незадолго до того, когда я был еще в минометчиках, особист меня вызвал и откровенно предложил стать осведомителем, докладывать о настроениях солдат. Я отказался категорически.
А вы не отказались бы?
Конечно, такого ненадежного малого нельзя было держать в штабе полка постоянно… Да и зачем оформлять? Вызовем, если понадобится. И вызывали. И я с удовольствием рисовал те же схемы или пытался печатать на машинке.
В конце концов меня подобрал полковой инженер. Я был зачислен в саперный взвод рядовым, а служба моя состояла в том, что я сидел на квартире у инженера, вел книги саперного имущества – лопат, лопаток и прочего, а под конторскими книгами держал свои… и читал их, как только инженер отлучался. Мне было удобно, и инженеру удобно – в полном распоряжении мастер на все руки: чертежник, художник, сметчик, геодезист. Такое удовольствие: хранится в каптерке неведомо зачем нивелир, и вдруг солдат, который умеет с ним обращаться. Что я нивелировал? Пол в бане, чтобы косой не был.