Прошло около шести месяцев. В одну из очередных пятниц я была снова у заветного окошечка. Около соседнего — того, откуда выдавали иностранные паспорта, слышались резкие возгласы, ругательства на немецком языке, возмущенные тирады.
Я подошла поближе. У окошка потрясал кулаками тот самый немец. Он похудел и имел очень несчастный и злой вид. Он кричал:
— Я требую, чтобы вы вернули мне мой немецкий паспорт. Я лучше буду безработным в Германии, чем останусь здесь. Вы меня обманули, вы сказали мне, что я буду здесь лучше жить, чем в Германии. Это ложь, это скандал! Я пойду в посольство и буду жаловаться.
Окошечко демонстративно захлопнулось. Он стал ожесточенно стучать в него кулаками. В это время пришли красноармейцы и увели его куда то вглубь зала, через внутренние двери. Сомневаюсь, чтобы этот бедный обманутый пролетарий когда-нибудь увидел снова свою родину.
Наконец, после долгих хлопот и мытарств, меня выпустили из советского подданства и я смогла выехать заграницу. Выдавая выездную визу, служащая меня предупредила:
— Только помните, вы уже никогда не сможете вернуться в СССР. Мы ставим вам особую визу, и ни одно советское консульство в мире не поставит вам въездной сюда.
— Слава Богу! — подумала я.
Наконец, я в поезде Москва-Бигосово. Меня провожают, кроме родных, мои сослуживцы. Они очень мне завидуют.
— Какая вы счастливая, Тамара Владимировна! Эх, если бы нам заграничный паспорт!
Характерно, что почти каждый советский гражданин с радостью уехал бы заграницу. Никто из них не думает, что заграницей, может быть и нужда, и преследования, и безработица… Каждому кажется, что если он покинет пределы Советского Союза, он сразу станет счастливым. Большевицкий гнет так велик, так проникает буквально во все сферы, как общественно-политической, так и частной жизни, что каждый чувствует себя непрерывно под каким то страшным ударом. И это чувство полной беспомощности перед какой то неизбежностью облекает выезд заграницу для каждого беспартийного советского гражданина в заманчивые и чудесные формы. Только бы вырваться из этого ада, а там уже ничего не страшно.
Может быть, поэтому все подсоветские люди, попавшие заграницу, чувствуют себя гораздо счастливее, чем уже давно проживающие там эмигранты. Для подсоветских все неприятности жизни в свободных странах кажутся просто-напросто мелочами. Разве можно сравнить с теми ужасами, с тем бесправием, с теми издевательствами, которые им пришлось пережить «там»?
Когда поезд тронулся, я отвернулась от окошка и взглянула в свое купе. Я увидела что со мной едет какой то молодой человек, без пиджака, только в рубахе и брюках. Близ границы мы немного разговорились и я узнала, что он немец, работал на одном из уральских заводов, а теперь возвращается в Германию. Он был очень несловохотлив — этот немец. Только когда в Бигосово мы пересели на латвийский поезд и очутились за границами СССР, он немного разговорился. Я спросила его, как ему нравится в Союзе. Он фыркнул.
— Уж меня-то больше не обманут. Уж я-то все знаю. Все видел. Работал на Урале. Есть нечего, зарплату задерживают. Живешь, как свинья. А воровство как развито. Ведь подумайте, я на одну минутку оставил свой чемоданчик и пиджак в зале ожидания на вокзале в Москве и побежал к киоску купить папирос. Вернулся — ни чемодана, ни пиджака. Так вот теперь и еду. Что то моя мать скажет!
— А вы откуда родом?
— Из Берлина.
Скоро я заметила, что он не имеет с собой абсолютно ничего съестного. Предложила ему бутерброт. Он сперва все отказывался, а потом не вытерпел. И с каким волчьим аппетитом стал поглощать пищу!
Через 24 часа поезд пересек лимитрофы и стал подходить к германской границе — Тильзиту. В нашем купе, кроме немца, сидели трое советских служащих, направлявшихся, как я поняла из их разговоров, в берлинское полпредство и торгпредство. Двое мужчин и одна женщина. Повидимому, коммунисты. Последние годы заграницу вообще стали командировать все больше и больше членов партии. Только на должности специалистов посылают беспартийных, да на мелкую техническую работу.
Советчики больше молчали и сосредоточенно вглядывались в расстилавшийся за окнами непривычный пейзаж.
Но вот и германская граница. Поезд остановился. В наше купе вошел высокий немец в форме. Взял наши паспорта, живо их перелистал и остановил свой взор на моем соседе — молодом немце.
— Вы такой-то? (Фамилию я, к сожалению, забыла).
Немец побледнел, как полотно.
— Да, я.
— Следуйте за мной, вы арестованы.
Немец встал, у него не было никакого багажа. Не попрощавшись ни с кем, он покорно вышел за пограничником.
— Что случилось? — заволновались советчики.
Я объяснила, что он арестован.
— За что?
— Не знаю.
***
