Из Кала-и-фату в тот вечер я поехал верхом в Кабул. Я проехал мимо ворот полпредства, поглядел на огонек в окне Рикса (может быть, именно в этот час он писал каллиграфическими буквами письмо в министерство по поводу моего отъезда). Мехмандар гулял у ворот, не мехмандар-кактус, а мехмандар с ангорскими кошками, добродушный седой усач, любитель красивых кошек. Я проехал к стене цитадели и дальше, мимо крохотного, похожего на гипсовую статуетку, памятника воины за независимость.
Аллеи Чамана и ипподром. Афганские щеголи горячили тысячных жеребцов; звенели звонки велосипедистов и извозчиков-багиванов. В придворной карете проехали дамы. Закутанные в непроницаемую вуаль головы в старомодных шляпах казались странными, спрятанными от мух плодами. Потом проехал автомобиль, и я увидел молодого человека в спортивном костюме, знакомое лицо рано полнеющего молодого человека с бархатными усиками. И турецкий офицер, ехавший впереди меня в экипаже, вдруг встал и, стукнувшись головой о поднятый верх, отдал честь с окаменевшим лицом. Я тоже поклонился эмиру; он ответил и, оглянувшись, с явным любопытством посмотрел вслед. На ипподроме несколько тысяч кабульских граждан стояли на коленях — общая вечерняя молитва. Наклонялись и поднимались тюрбаны, как бутоны больших роз. Вспыхнули электрические огни. Я остановил коня у радиостанции и зашел к радиотелеграфистам. Мы простились и выпили «посошок на дорожку» — доброго английского виски, пахнувшего аптекой и плесенью. Потом я проехал на Пешаверскую дорогу. Здесь уже не было всадников на тысячных жеребцах и велосипедистов. Огни Чамана мигали позади. Два радужных огня выплыли из темноты, два фонаря автомобиля; грузовик испугал мою лошадь. Индус-сипай сидел рядом с шофером. Вчера, а может быть сегодня на заре, грузовой автомобиль оставил Пешавер. Он пересек Сулеймановы горы. Пыль на брезентовой покрышке — пыль Хайберского прохода, пыль Пешавера. А может быть это пыль «Grand Trunk Road» — великого торгового индийского пути… Здесь, на Пешаверском пути, кончился для нас великий древний путь из Балтики к Индийскому океану. Сорок часов, еще сорок часов — и будет И н д и я. Сначала форты, блокхаузы, аэродромы, проволока северо-западной границы, потом город-парк Пешавер, аллеи и виллы британских офицеров и чиновников, дальше — страна трехсот двадцати миллионов бедняков; Индия магометан, индусов, сикхов и персов, тысячи сект и каст, Индия Конгресса, Ганди и Джавахарлал Нэру, Индия халифата, братьев Али — триста двадцать миллионов враждующих, проклинающих и ненавидящих друг друга, и над этим разрозненным, разноплеменным миром единая воля — «разделяй и властвуй» — старый как мир рецепт тирании; Индия вице-королей — новый Дэли, Амритсар, площадь, где генерал Дайер повторил в 1919 году кровавое воскресенье Николая второго, положил начало методу управления колониями, называемому «дайеризмом», и получил за это почетную саблю и сто тысяч фунтов по подписке от британских аристократов; Индия раджей, королевских тигров, королевской кобры, Индия двенадцатилетних жен и вдов, которых уже не сжигают на кострах, но было бы милосерднее их сжигать, чтобы не оставлять жить в рабстве и бесправии, Индия туземных капиталистов, которым англичане кинули подачку, седьмую часть вложенных в индийские предприятия шестисот миллионов фунтов, и они верно служат Англии за эту подачку и служат потому, что три миллиона индийских пролетариев научились бастовать и устраивать демонстрации. В 1921 году слово «коммунизм» уже было произнесено в их рядах, и с тех пор его нельзя заглушить ни исступленной бранью националистической печати, ни ружейным огнем. Продажные перья уверяют мир, что народ Индии не может стать независимым, потому что это извращенный, выродившийся народ; лжеученые утверждают, что все дело в земляном черве, он будто бы проникает под кожу босым индийцам и делает их апатичными, инертными и неспособными к самоуправлению. Человек смотрит в сумерки и видит черепок месяца, синие тучи над горами Сулеймана; перед ним мрак, тьма и ночь.
«Кали юга» — время мрака — называют индусы сегодняшний день Индии. Но «кали юга», время мрака, на исходе.
Человек поворачивает коня и едет на огни Чамана и слышит национальный афганский марш гвардейских музыкантов. Он едет на свет, на электрические огни и прощается с Кабулом и тремя месяцами кабульской жизни; он не забудет древнего, разбросанного по долине города, древние развалины на горе, цитадель Арк, Ширапурский лагерь, где держался и держал под угрозой Кабул осажденный газнийским народным ополчением фельдмаршал лорд Робертс; он запомнит лабиринт базаров и отливы кожи племен и рас, разнозвучные оттенки этих наречий; он не забудет дыхания чудесной, страшной и запретной страны за Сулеймановыми горами; его всегда будет манить в Кабул, и, слегка изменяя текст, он будет повторять слова Тагора:
«Это было слишком коротко. О, если бы я мог быть здесь в следующее воплощение».
Прощай, ветер Индии!
