Со времен Бирона католической церкви и католических священников не было во всей смоленской губернии. Это-то и принудило Пржевальских, Синявских, Пташинских и других мелких помещиков крестить новорожденных детей в православии, за невозможностью ездить для того за границу в Польшу. Колковский выхлопотал дозволение построить небольшой костел и при нем иметь постоянного приходского ксендза. Довольно красивая каменная церковь воздвигнута была в так называемой солдатской слободе, недалече от молоховских ворот, вблизи проходящего тут же ярославского шоссе. При ней приличный ломик для священника со службами, садиком и огородом. Каждое утро часов в 10 в закрытой карете Колковская шагом ездила в церковь к обедне, в предпраздничные и праздничные дни к вечере. Она успокоилась несколько, но осталась до конца грустною, печальною и молчаливою.
После Колковского заведование католической церковью перешло к синдикам, избираемым прихожанами. Синдики, вероятно, прочитавши поэму Мицкевича «Пан Тадеуш», хотели иметь у себя что-то вроде идеального ксендза Робака и, разумеется, постоянно ошибались. Все присланные ксендзы были люди добрые, неглупые и даже почтенные, но не расставались с аксиомой, выраженной еще в начале 16 века польским поэтом Яном Кохановским в его макаронической шутке:
(Неприлично ксендзу иметь честную жену, но прилично содержать развратницу-кухарку).
Третью очень замечательной личностью был смоленский ротмистр еврей Ицко Закошанский. Не было, кажется, помещика, не заискивавшего у него доброго расположения. Вся смоленская [сумстократия]: Друцкие, Потемкины, Энгельгарды, Лесли, Криштафовичи и прочие сидели буквально говоря, в одном из его карманов. Ходил он в длиннополом сюртуке с шестью или семью карманами с каждой стороны. Это была ходячая контора, и в случае надобности в справке, Ицко только начинал считать карманы: «Дрей, фир, финф, зекс», и дойдя до известного года, сейчас же вынимал из него пачку, где находился искомый вексель или другое какое-нибудь долговое обязательство. Удивительна была его доверчивость, и что только с ним не поделывали смоленские помещики! Продавали ему хлеб на корне – он платил, а они жали, молотили и сбывали в другие руки. В гражданской палате у него было постоянно не менее 30 исков. Но как и председатели, и советники были или родные или хорошие знакомые ответчиков, то дела тянулись бесконечно, и Ицко морщился, почесывал затылок, терпеливо ждал, и даже, когда имению должника угрожала опись и продажа с аукциона, давал опять деньги под новое обязательство.
Не могу забыть встречи с ним в гражданской палате. На страстной неделе, когда чиновники говели, Ицко зашел в палату справиться о своих делах, так как наступала светлая седмица, в которой присутствий не бывает.
– И вы тут? – спросил он с удивлением, увидевши меня у стола, где записывался протестуемый мною вексель.
– Да, по делу, – ответил я.
– Ну! Так придите завтра, а там послезавтра, а там еще послезавтра, а там после праздников, пока будут делать справки, да пойдет переписка.
– Обойдется без всех этих церемоний, – сказал я преспокойно.
– А как же у меня так все идет переписка, да переписка, а когда кончится эта переписка – того не только я, но спросите у них – и они не знают.
– Да вам, жидам, не стоит ничего и делать, – сказал помощник столоначальника, довольно полненький и глупенький человечек.
– А зачем не стоит? Делай дело – так и будет стоить, а как не делаешь ничего – ну, так и не стоит, – сказал Ицко.
– Да вы Христа мучили, – пробормотал чиновничек, вероятно, под влиянием страстного времени.
– Ой, какой же он умный! Ну-ка, умница, скажи же, когда мы начали Христа мучить?
Умница нашелся в сильном затруднении.
– В четверг вечером, – шепотом подсказал я чиновничку, видя безвыходность его положения.
– В четверг вечером! – громко ответил тот.
– Ну, а когда же замучили?
– В пятницу! – сам, без подсказывания, отвечал бедняга.
– Ага! В четверг стали мучить, а в пятницу замучили! А когда к вам попался Христос, то вы как завели бы переписку да справки, так дело бы тянулось, тянулось и до сих пор вам же не было бы спасения.
Громкий взрыв смеха заставил одного советника выбежать из присутствия.
– Что тут такое?
Ему рассказали слово в слово весь разговор. Советник расхохотался, побежал в присутствие, рассказал председателю и товарищам, и долго, долго хохотала вся говеющая гражданская палата.
Не знаю, что сделалось с этим чудаком Ицкою, но мне казалось тогда, да кажется и теперь, что он должен был неминуемо обанкротиться, не смотря на его гешефтмахерские дарования.
