– О, как! А надо было дать твоему поганому братцу мне челюсть сломать?! – заиграл желваками Твердов, примеряясь, куда лучше ударить: по острому кадыку, выпирающему на толщину пальца из толстой шеи Вити, или сразу рубануть ему ногой в пах?
– Чего? – опешил Витя. – Че ты ща сказал? Чей это брат поганый?
– Твой, разумеется. Твой же брат на меня попер сходу, а, заметь, не я на него.
– И че? Он брат мой, понял?
– А я чей-то сын, так что ж, меня теперь можно просто так взять и толпой отоварить?
– Он мой брат, – тряхнул каплевидной головой Витя и окончательно растерял весь боевой дух. Этот мальчишка прав, как ни крути.
– Если у тебя все, тогда я пошел дальше, – индифферентным голосом сообщил Твердов и, демонстративно отвернувшись от собеседника, неспешно отправился дальше к своему общежитию.
– Э, – уже не совсем уверенным голосом замычал ему вслед Витя, – стой! Стоять! Кому говорю, стоять!
Но Твердов продолжал движение, непринуждённо насвистывая мотив известной детской песенки «Если с другом вышел в путь». Витя, как слон, потоптался на месте, еще раз громко ругнулся вслух матом, поскреб пятерней в сюрреалистичной своей башке и, сплюнув на заваленную желтыми листьями землю, вразвалочку потопал к себе домой.
Услыхав, что Витя развернул в противоположную сторону, «Председатель» расслабился. Сразу в ногах появилась предательская дрожь, а коленки слегка подкосились. Пришлось присесть на чью-то ближайшую лавочку у калитки и перевести дух. Между лопаток у Твердова образовался липкий ручеек. Да, наглость иногда города берет и останавливает таких вот бычар, как Витя Ковалев. Страшно даже представить себе, что бы произошло, если бы кузнец все же ринулся на него.
– Доброго здоровьичка, – послышался знакомый голос и из калитки, скрипнув давно не смазанными петлями, вышел на улицу Анисимов Сергей собственной персоной. Оказывается, Твердов опустился на его лавочку.
Сосед выглядел посвежевшим, но все таким же неухоженным и одетым в свое обычное тряпье. Правда, в чистое. Он прищурился и отошел немного вправо, ближе к сидящему «Председателю». Солнечные лучи, выбившись из-за росшего на другой стороне уже сбросившего с себя листву тополя, резанули Серегу по глазам.
– Привет, – нехотя пожал протянутую руку бывшему приятелю «Председатель», – давненько тебя не видел.
– Уж больше недели, – кивнул Серега и достал из внутреннего кармана своего мятого пиджака затертую пачку ленинградской «Стрелы» и вкусно закурил, делая глубокие затяжки, и присел рядом.
– Тихо как, хорошо, – нарушил неловкую паузу Александр, – даже слышно как листья с деревьев падают. Говорят, если в момент падения листика загадать желание, то оно непременно сбудется.
– Загадай, – Анисимов выпустил струю табачного дыма и покосился на собеседника, – чтоб Витя Ковалев больше тебя не искал. Ведь это же он за тобой сейчас гнался? Или я ошибаюсь?
– Не ошибаешься, – Твердов повернул голову в сторону Сереги, – а с чего вдруг такая забота?
– А ты знаешь, Саня, несмотря ни на что, я по-настоящему благодарен тебе. Правда, правда. Не косись так.
– Как?
– С недоверием. Да, ты спал с моей женой. Этого факта я тебе вряд ли когда прощу. Хотя прекрасно понимаю, что не твоя в том вина. Что Ольга сама к тебе на шею прыгала. Умом понимаю, но вот здесь, – он несколько раз стукнул себя во впалую грудь в проекции сердца, – остался рубец на всю оставшуюся жизнь.
– Так в чем тогда твоя благодарность? – вздохнул Твердов, чувствуя, что испытывает что-то наподобие жалости к этому человеку.
– А ты не догадываешься? – Серега докурил сигарету и, бросив окурок на землю, тщательно растер его носком старого кеда. – Если бы не ты, то сидеть мне сейчас в тюряге, Ольге лежать в могиле, причем без головы. А дети бы ютились в детском доме. Уж поверь, я бы из тюрьмы уже никогда не вышел. Я слабый, тюрьма таких хлипких людишек окончательно ломает и убивает. Я знаю, – Серега опустил голову и, закрыв лицо руками, неожиданно затрясся всем телом. Александр с удивлением посмотрел на него и понял, что тот плачет. Причем не просто плачет, а рыдает навзрыд.
– Серега, ну… ну, хватит, все же хорошо закончилось, – Твердов растеряно оглянулся по сторонам. Утешать плачущих мужиков ему еще не доводилось. Не хотелось бы, чтоб кто-нибудь застал его за этим занятием. – Возьми себя в руки, – он не сильно похлопал его по спине.
Серега еще несколько раз вздрогнул и затих. Немного погодя, он выпрямился, оторвал от головы руки. Все его лицо оказалось красным и мокрым от слез. Он рукавом пиджака попытался вытереть сырость, но Твердов протянул свой носовой платок.
– Возьми, он чистый.
– Спасибо, – сквозь затихающие всхлипы поблагодарил Серега. – Извини, не сдержался. Как представлю, какая трагедия могла произойти в тот день, так жить не хочется. Веришь, нет?
– Верю, Ты же пьяный тогда был, все водка виновата.
– Нет, не водка, а глотка. Знаешь, что Чехов про водку сказал? «Водка бела, но красит нос и чернит репутацию!». Лучше, чем Антон Павлович выразился и не скажешь.
