Увидев такое дело, матушка Хуа испугалась, что та от переживаний близка к помешательству. Тогда она не выдержала, поднялась, пересекла дорожку и потихоньку сказала: «Почтенная тетушка, не стоит так убиваться, пойдемте домой».
Женщина закивала головой, но взгляд ее по-прежнему был устремлен куда-то вверх. Заикаясь, она прошептала: «Посмотри, посмотри, что это там?»
Матушка Хуа проследила за ее пальцем и уперлась взглядом в могилу перед ними, на ней еще не успела пустить корни трава, виднелась лишь желтая земля, печальное зрелище. Но посмотрев выше, она тоже невольно вздрогнула: круглое навершие могилы обвивал венок из красных и белых цветов.
Зрение у них уже много лет как испортилось, но этот красно-белый венок обе они видели ясно. Цветов было немного, их связали в кружок, не очень пышный, но аккуратный. Матушка Хуа поспешила оглядеть могилки своего сына и других людей, но там лишь кое-где росли сине-белые цветочки, не боявшиеся холодов. Она ощутила в сердце какую-то тоску и пустоту, но ей не хотелось вникать в это дело. Та пожилая женщина вновь подошла на несколько шагов, внимательно осмотрела могилу и пробормотала: «Эти цветы без корней, не похоже, чтобы они выросли сами… Кто же сюда приходил? Дети сюда не прибегают играть… Родственники тоже давно не приходят… Что же это такое?» Она думала и так и сяк и вдруг залилась слезами: «Сыночек, они все тебя обидели, а ты забыть не можешь, все переживаешь. Можешь сегодня подать мне чудесный знак, чтобы я поняла?» Она огляделась по сторонам, заметила ворона, сидевшего на облетевшем дереве, и продолжила: «Я поняла… Сыночек, жалкие люди погубили тебя, но наступит час воздаяния, небо все знает. Ты просто сомкни глаза. Если ты действительно сегодня здесь и слышишь меня, то пусть этот ворон прилетит на верхушку твоей могилы, и я узрею это».
Ветерок давно уже стих, сухая трава стояла прямо, словно медная проволока. Отголоски дрожащего голоса становились все тише, пока не исчезли совсем, вокруг воцарилась мертвая тишина. Две женщины стояли в зарослях сухой травы и, задрав головы, смотрели на ворона. Ворон же втянул голову и сидел, будто отлитый из железа, среди прямых как кисти веток.
Прошло порядочно времени, на кладбище постепенно прибавилось посетителей, среди земляных холмиков мелькали старики и дети.
У матушки Хуа неведомым образом с души словно спало тяжелое бремя, и она решила уйти. Тогда она вновь позвала: «Пойдемте домой».
Та женщина вздохнула и в расстроенных чувствах стала собирать рис и угощение, затем снова помедлила, но в конце концов неторопливо побрела прочь. Уста ее продолжали бормотать: «Что же это такое?..»
Не прошли они и двадцати-тридцати шагов, как за их спинами раздался громкий крик: «Кар-р-р!» Женщины в ужасе обернулись и увидели, как ворон распахнул крылья, подобрался и стрелой взлетел прямо к далеким небесам.
В воскресенье утром я оторвал листок календаря, взглянул на дату и воскликнул:
– Ба! Да ведь сегодня десятое октября. Праздник двойной десятки[31], а в календаре о нем ни слова!
– Ну и пусть ни слова! Может быть, они и правы, – услышал я недовольный голос моего приятеля, господина N., который как раз зашел ко мне поболтать. – Ты вот вспомнил, а что толку?
Господин N. был человеком со странностями; он вечно ворчал и говорил не то, что принято. Я обычно не перебивал его. А он, выговорившись, умолкал.
– С особым почтением я отношусь к празднованию этого дня в Пекине, – продолжал он. – С самого утра к воротам подходит полицейский и командует: «Вывесить флаг!» – «Есть вывесить флаг!» Чаще всего из ворот выходит вразвалку какой-нибудь гражданин республики и цепляет на палку кусок выцветшей, измятой заморской материи. Поздно вечером, когда запирают ворота, флаги снимают, а если кто забыл, флаг так и висит до утра.
– Люди забыли все, и о людях тоже забыли.
– Да ведь и я не вспомнил об этом дне. А когда вспоминаю, что было накануне революции и после нее, то не нахожу себе покоя.
– Сколько дорогих лиц встает перед моими глазами! Юноши – одни из них многие годы скитались по свету и пали, сраженные пулей из-за угла; другие после неудачного покушения терпели жестокие пытки в тюрьме; третьи – просто мечтатели – вдруг исчезали бесследно, и даже тел их нельзя было отыскать.
– Всю жизнь гонимые обществом, они повсюду встречали оскорбления, холодные насмешки и злую брань. Теперь могилы их забыты и сровнялись с землей.
– Невыносимо вспоминать обо всем этом.
– Что же, давай вспомним о чем-нибудь более приятном… – Господин N. улыбнулся, провел рукой по волосам и неожиданно громко произнес: – А знаешь, что радует меня больше всего? Что с первого же дня революции я могу смело ходить по улицам, не слыша больше ни насмешек, ни ругани.
