— По-моему, Роман Андреевич, нет никакой нужды и вспоминать его. Ваш визит в Пльзень официального характера не имел, а случайное посещение местной прокуратуры и знакомство с ее прокурором могло и не запомниться.
Роман Андреевич согласно кивнул, с облегчением вздохнул и… отпустил меня. Но не успел я перешагнуть порог своего кабинета, как вновь позвонил порученец: Роман Андреевич опять вас требует…
Нечего и говорить, что я был весьма озадачен. Однако Роман Андреевич, как бы размышляя вслух, произнес:
— Я вот о чем подумал: не следует ли мне в какой-либо форме выразить свою благодарность и сообщить этому прокурору Зиху, что тарелка мне понравилась.
— Мне кажется, что в этом нет никакой необходимости. Ведь Зих на ваш ответ наверняка не рассчитывал. Просто он воспользовался удобным случаем и захотел от себя и своего коллектива выразить вам общее их уважение.
Выслушав это, Руденко сказал:
— Возможно, что это и так. Надо еще подумать…
Очевидно, Руденко окончательного решения еще не принял. Во всяком случае, я опять получил возможность удалиться.
Я не успел открыть дверь, как вновь зазвонил телефон и порученец, с тревожными нотками в голосе, опять попросил к Руденко.
Я в первую минуту даже не смог сдвинуться с места, но превозмог себя и потащился по знакомому маршруту.
Зайдя в кабинет Руденко, я сразу ощутил, что Роман Андреевич изучающе на меня смотрит. Испытав некоторую неловкость и стараясь сдержать волнение, я молча ждал, что последует дальше. И Роман Андреевич, как бы подтверждая непредсказуемый характер своих вопросов, довольно мирно поинтересовался:
— Вы сами от чехов какие-нибудь подарки принимали?
— Получал, в прошлом году, когда отдыхал в Карлововарском санатории «Империал». Тогда меня вместе с одним нашим военным прокурором из Группы советских войск в Чехословакии пригласили в прокуратуру Оломоуца. Там нас встретили очень радушно, угостили на славу и на прощание преподнесли по три фарфоровые кофейные чашечки, с памятной надписью: «Прокуратура города Оломоуц», этот подарок я храню дома.
Лицо Руденко приняло заинтересованное выражение, и он произнес:
— Дело стоящее. Думается, что и в наших ведущих прокуратурах не мешало бы завести подобную практику.
На этом сувенирная тема была исчерпана, и Роман Андреевич взглянул на меня ободряюще.
В коридоре меня нагнал его порученец, явно заинтригованный, и спросил напрямик:
— Сергей Михайлович, чем это вы взбудоражили нашего Романа Андреевича?
Я поспешил его успокоить:
— Все просто. Привез из Чехословакии небольшой сувенир. Из-за этого и возникли некоторые неясности.
— Неужели лично от себя? — воскликнул порученец.
— До такой глупости я не мог и додуматься. От чешских товарищей.
— Ах вон оно что! — промолвил порученец. — Вам не мешало бы в это дело посвятить и меня. Думается, что для облегчения вашей миссии мы что-нибудь придумали бы, ведь Роман Андреевич в такого рода делах особенно щепетилен. Не терпит никаких словесных восхвалений своей личности и отвергает любые подарки, от кого бы они ни последовали.
Мы с порученцем понимающе взглянули друг на друга и разошлись. Больше Руденко меня не вызывал.
Трагедия произошла 1 января 1977 года, рано утром. Два пистолетных выстрела, последовавших один за другим, с небольшим интервалом, отчетливо были слышны в смежной квартире, где жил со своим семейством преподаватель Московской военно-инженерной академии им. Куйбышева, инженер-полковник Иванов.
Иванов сразу позвонил по телефону своему соседу — адъюнкту академии майору Вересову, но трубку никто не снял. Встревоженный Иванов вместе с женой вышли на лестничную площадку и стали стучать в дверь соседа, безуспешно. Иванов позвонил дежурному по академии, сообщил о выстрелах в квартире Вересова и попросил заявить об этом в военную прокуратуру.
Таким образом, я, как старший военный следователь по особо важным делам Главной военной прокуратуры, находившийся на дежурстве в первый новогодний день, вместе с представителем военной комендатуры города и судебным медиком прибыли на место происшествия.
Иванов рассказал, что майор Вересов был холост и в их ведомственном доме занимал отдельную однокомнатную квартиру. В ту новогоднюю ночь в квартире были слышны музыка и пение, видимо от включенного телевизора. Были ли у Вересова гости — Ивановы не знали.
Пригласив понятых, я попросил слесаря жэка открыть дверь. Ступив через порог единственной большой комнаты, я сразу увидел лежавшие на кровати два трупа — мужчины и женщины в одном нижнем белье. Смерть женщины наступила от выстрела в сердце, о чем свидетельствовало обширное кровавое пятно на рубашке. Смерть мужчины — от выстрела в висок, характерный для самоубийства. К окну был придвинут обеденный стол с бутылками шампанского и водки и остатками какой-то еды. У стола стояло три стула. Очевидно, кроме убитых, в квартире был кто-то третий. Однако он вряд ли был убийцей: квартира на пятом этаже была заперта на ключ изнутри.
