И вновь я собираюсь в дорогу. Справляюсь по собственной полевой карте. Вот здесь расположена наша дивизия. А там, за петлей реки, за лесными массивами и кривыми изгибами железной дороги, на расстоянии от нас почти в сто километров этот населенный пункт Площанка, маленькая точечка. До него еще нужно добраться, а напрямик — дороги нет.
Вчера Прут подписал командировку сроком на пять дней. Я должен добраться до Площанки и арестовать Цветкова, если тот окажется там. Старик еще спросил:
— Все продумал как следует?
— Вроде как.
— К сожалению, это не всегда удается сделать в полном объеме. Готовь себя ко всяким неожиданностям.
Карта топорщится. Придавив ее граненым стаканом, черную точку Площанка — обвожу красным кружочком. Так приметнее.
Долговязый Клименко тянется через мое плечо, дыша мне прямо в ухо. Он тоже смотрит на карту, щурится и сочувственно роняет:
— Да-а, брат, моцион тебе предстоит основательный. Даже по прямой здесь почти сто.
— Ничего, — спокойно говорю я, — за речкой, вот этим путем, через лес выйду к ветке железной дороги, — в подтверждение этих слов я делаю уверенный прочерк по карте ногтем, — а дальше…
— А дальше, — вступает в разговор Гельтур, — встанешь на четвереньки, возьмешь в зубы папироску и потопаешь до бесконечности по шпалам. Ведь там наверняка поезда не ходят.
— С чего это ты взял? — не соглашаюсь я. — Если есть железная дорога, значит, по ней и ездят.
Клименко похлопывает меня по плечу.
— Лихой ты, Сереженька, хлопец! Только надежды мало.
— А что?
Он отбирает у меня красный карандаш и тычет в карту:
— Мост видишь?
— Ну.
— Так забудь о нем. Уж очень он близко от линии фронта, да и дорога за ним, к нашим передовым позициям, по существу, уже ведет в никуда, на оккупированную немцами территорию. Как говорится — дальше ехать некуда! Вот и приходится прислушаться к тому, что тебе говорят. Этот мост, разумеется, немцы давно разбомбили. Значит, тебе только и остается, что топать по шпалам.
— Подожди… — Я стряхиваю с плеча руку Клименко. — Почему ты так уверен? Мост небольшой, от него до линии фронта далеко.
— Ты что, с луны свалился? — настаивает Клименко. — На другое и не надейся!
— Ну а если, — уже неуверенно говорю я, — от Кременного в обход податься на Лисичанск? — И нахожу этот узловой железнодорожный пункт на карте.
Клименко молчит, размышляет.
В это время подает голос Гельтур:
— Тебе сколько суток Прут отвалил на всю эту музыку?
— Пять.
— Сам просил?
— Да.
— Ну и дурак! — Это опять Клименко. — Лишний день в запасе всегда надо иметь. Вот бы и пригодился для Лисичанска.
Он, пожалуй, прав, мысленно соглашаюсь я, но переигрывать уже не хочу, тем более что в этот момент Прута в прокуратуре нет и вернется он не скоро. Переделать командировку некому.
— Слушай, Сережа, — вдруг неожиданно уверенно заявляет Гельтур. Советую тебе на этот мост вообще плюнуть.
— Уже плюнул, — я поднимаю голову. — Буду держать курс на Лисичанск.
— А почему бы тебе, Сереженька, — с нарастающим торжеством продолжает Гельтур, — не плюнуть и на этот Лисичанск?
Я смотрю с удивлением: что он еще придумал?
Решительно оттеснив нас, он склоняется над картой и спрашивает:
— В лесу пока не развезло?
— Не развезло, — подтверждаю я.
— На реке лед пока держится?
— Думаю, что так.
— Тогда зачем тебе мост?
Гельтур чувствует себя стратегом. Его руки с длинными пальцами парят над картой. Левой рукой он отмахивается от моста, а правой — двумя пальцами впивается в изгиб реки и уверенно произносит:
— Пока еще обстановка позволяет, перейдешь реку вот здесь — и топай до Кременной, по краю леса, пока несут ноги.
«Что ж, пожалуй он прав. В этом случае вариант с Лисичанском отпадает».
— Ну что ж, — тем не менее кислым тоном подтверждаю и я. — Можно и так!
— Только так и можно! — возмущается Гельтур.
После этого он отходит от нас с видом победителя, при этом не лишая себя возможности нравоучительно заявить:
— Медицина учит, что из пяти детей рождается умным лишь один. У меня есть все основания считать, что ты, Сережа, первоначально присоединился к большинству…
Я все это пропустил мимо ушей, но за меня вдруг обиделся Клименко. Обернувшись к Гельтуру, он недовольно говорит:
— Ты, Виктор Павлович, напрасно подшучиваешь, ведь Сереге предстоит серьезное дело. На первый взгляд выходит, что все ясно, а если хорошо поразмыслить, то совсем даже наоборот.
Гельтур, почувствовав, что малость переборщил, примирительно заявляет:
— Николай, ты прав! Моя шутка не к месту.
Надо сказать, что у нас в прокуратуре так повелось, что ее секретарь Гельтур, несмотря на то, что он по своему служебному положению был на ступень ниже нас — военных следователей и уступал в воинском звании Клименко и Рубакину, обычно обращался к нам запросто, по имени. Клименко величал Николаем, Рубакина звал Семеном, а меня — Сергеем и лишь в особых случаях, под настроение — Сереженькой, ласково так, по-отечески. Мы к этому привыкли и не обижались, признавая его право старшего по возрасту. Меж собой мы общались друг с другом так же. Зато Прут для нас всех был только Львом Давидовичем, а Гельтур — Виктором Павловичем.
