В это время я узнал об открывшемся новом факультете экономической кибернетики в Ленинградском университете. Там изучалась эконометрика, а выпускники факультета могли также работать экономическими советниками при посольствах. Мечта о поездках в разные страны меня воодушевила, и я решил предпринять попытку поступить на этот факультет. У меня уже накопился довольно большой производственный стаж, так что достаточно было сдать экзамены хотя бы на четверки.
В приемной комиссии меня спросили, какую школу я закончил. Я закончил литовскую школу, поэтому, как национальное меньшинство, должен был писать не сочинение, а диктант. Писал я хорошо, но обычно делал много ошибок, так что рассчитывать на высокую оценку не приходилось. Никогда не забуду собравшихся в одном зале для написания диктанта национальных меньшинств: грузин, армян, узбеков, татар, калмыков. Среди них я оказался самым грамотным, потому что у меня списывали минимум трое. Преподавательнице, видимо, дали указания относиться к нацменьшинствам снисходительно. Диктант назывался «Воробей», и она диктовала его так: «Во-ро-бей си-дел на вет-ке…»
За диктант я получил пятерку, остальные экзамены сдал на четверки, но даже при наличии производственного стажа этого было недостаточно для поступления. Тогда я пошел на спортивную кафедру, где рассказал, что имею три первых спортивных разряда. Акробатика их не интересовала, но первый разряд по настольному теннису, да еще полученный в Литве, отличавшейся высоким уровнем этого вида спорта, произвел впечатление.
С набранными баллами я бы не прошел, но спортивный руководитель все-таки договорился о моем зачислении. К слову, впоследствии на соревнованиях по настольному теннису я попал в десятку призеров, но лучшим так и не стал. Меня взяли лишь во вторую команду.
На удивление родных и друзей, я поступил в Ленинградский университет, один из самых престижных вузов Союза. Как и все приезжие студенты, поселился в общежитии на Мытинской набережной, а там стоял стол для тенниса. За годы учебы сложился определенный контингент игроков, но я мог обыграть любого. Уже тогда мое зрение ухудшалось, и хорошо играть я умел только при достаточном освещении.
Как-то мне предложили сразиться с чемпионом общежития, каким-то арабским шейхом. Тогда еще не было напряженности в отношениях с арабами, но арабы и евреи молча друг друга не любили. Мы тогда пели в шутку: «Наши братья-арабы подрались из-за бабы. В смысле баб были слабы наши братья-арабы».
Араб оказался довольно приличным игроком, играл профессиональной ракеткой, которую мало кто мог купить, но я его обыграл. Мой соперник понимал, что я – еврей, и был настолько потрясен своим поражением, что, разозлившись, изо всей силы треснул своей дорогой ракеткой по столу.
Она разлетелась на маленькие кусочки, и один из них попал мне в лицо, под глаз, пробил кожу так, что пошла кровь. А у меня условный рефлекс: когда я вижу кровь, то долго не думаю и сразу бью. Я ему тут же врезал, и довольно неудачно, потому что он ударился головой.
Не проучившись еще и двух месяцев, я уже нажил себе такие цурес (неприятности). Меня вызвали в какой-то спецотдел, обвинили в избиении аспиранта из дружественной арабской страны, кажется, из Ливана, и хотели выгнать из университета. Я отправился к председателю студенческого совета общежития, с которым мы нередко вместе пили водку. Мне часто присылали посылки из Вильнюса, всегда была закуска, а он очень любил выпить, так что мы подружились.
Ему уже исполнилось тридцать пять лет, и он пришел в университет с завода, где был директором. Мы нашли ребят, которые подтвердили, что араб предварительно меня оскорбил, а потом разбил ракетку, повредив мне лицо. Это меня спасло: из общежития выгнали, но в университете оставили.
Я ушел из общежития с чемоданом и договорился встретиться с питерскими друзьями у кафе «Север». Миновал час-полтора, никто из друзей, обещавших меня подобрать, не появился, но я по-своему был даже рад. Это такая мазохистская черта: убедиться, что кто-то полное говно, тоже доставляло мне удовольствие. Но вдруг на тетиной «Победе» приехал Лева Мархилович, мой друг по Паланге, единственный человек в Питере, которого я знал еще с Литвы. Он сообщил, что договорился с матерью, и они согласны меня приютить.
Меня поселили в большой квартире на старом Невском, принадлежавшей Левиной тете. Ее муж, крупный питерский бизнесмен-еврей, получил длинный срок и умер в тюрьме. Тетя жила с семьей своего брата – Левиного отца. Деловые люди традиционно собирались там для игры в карты, как это было при жизни хозяина квартиры.
В поисках места для житья я прожил у Левы несколько дней. Не могу забыть, как в этой семье проходил обед. У нас в Литве мать готовила несколько блюд, десерт, а когда обед заканчивался, она не убирала мясо со стола, ибо люди беседовали за столом так долго, что им снова хотелось есть. Они с удовольствием опять ели, опять пили, хотя и немного, так как отец водку не любил.
