Вскоре я убедился, что надежды мои начали сбываться: я почувствовал его расположение. Дядюшка Матье иногда разговаривал со мной, а это, как уверяли другие, было признаком того, что я ему нравлюсь. Я попросил у него позволения заниматься изготовлением детских игрушек из обрезков дерева, которые мне приносили каторжники, ходившие на работу. Он позволил, только с условием, что я буду благоразумен, и на следующий же день я принялся за дело. Начальник наших надзирателей нашел, что я делаю хорошие вещи; заметив, что у меня есть помощники, он выразил свое удовольствие, чего за ним давно не замечали. «В добрый час! — похвалил он. — Люблю, когда так развлекаются; желательно было бы, чтобы все так поступали. Это вас займет, а вместе с тем и заработок вам пригодится на что-нибудь». Через несколько дней наша скамья превратилась в мастерскую, где четырнадцать человек, убегая от скуки, а также желая зашибить монету, энергично принялись за дело.
У нас всегда было много товара, и сбыт его происходил при посредстве тех же каторжников, которые доставляли нам материал. В продолжение месяца торговля наша развивалась. К несчастью, вскоре Тулон наводнился игрушками, и нам пришлось снова сидеть сложа руки. От нечего делать я выдумал боль в ногах, чтобы попасть в госпиталь. Врач, которому представил меня дядюшка Матье, принял меня под свое покровительство, вообразив, что я совсем не могу ходить; при намерении бежать всегда не мешает внушить о себе подобное мнение. Господину Феррану даже и в голову не пришло, что я его обманываю. Главный фельдшер тоже проникся ко мне расположением и доверил мне свой ящик, так что я распоряжался бинтами, приготовлял компрессы — словом, старался быть полезным, и даже лазаретный смотритель был ко мне благосклонен.
Убедившись, что я не вызываю ни у кого недоверия, я раздобыл парик с черными бакенбардами, спрятал в свой соломенный тюфяк пару старых сапог, которым вакса придала глянец. Что касается остальных деталей туалета, то я рассчитывал на главного фельдшера, имевшего привычку класть на мою постель свои сюртук, шляпу, палку и перчатки. Однажды утром я решил, что настал удобный момент для побега. Поспешив им воспользоваться, я в своем новом костюме направился к выходу; мне предстояло пройти мимо толпы помощников надзирателей. Сначала никто не обратил на меня внимания, и тут вдруг я услышал крик: «Держи! Держи! Это арестант сбежал!» Не теряя присутствия духа, я удвоил скорость, добрался до почтовой станции и, указывая на человека, только что вошедшего в город, заявил сторожу: «Ловите, этот бежал из госпиталя!» Такая смелость и решимость, может быть, спасли бы меня, но когда я собрался было перепрыгнуть через решетку, я почувствовал, что меня схватили за парик. Меня снова привели в острог, где посадили на двойную цепь.
Ясно было, что меня намерены наказать, и, желая избежать этого, я бросился к ногам комиссара «Ах, господин комиссар, — воскликнул я, — лишь бы только меня не били, это единственное, о чем я прошу; я лучше просижу лишних три года». При этой просьбе комиссар растрогался и сказал, что прощает меня благодаря моей смелости и новизне проделки, но требует, чтобы я указал ему того, кто предоставил мне костюм, поскольку я не мог позаимствовать его у фельдшера. «Вам, конечно, небезызвестно, что приставленные к нам люди — негодяи, на все готовые за деньги, но ничто в мире не заставит меня выдать оказавшего мне такую услугу». Довольный моим ответом, комиссар тотчас велел снять с меня двойные оковы. Меня снова отвели на роковую скамейку, на которой мне предстояло оставаться еще шесть лет.
Я тешил себя надеждой снова приняться за изготовление игрушек, но дядюшка Матье воспротивился этому, и я поневоле вынужден был бездействовать. Прошло два месяца без всяких перемен в моем положении.
