Мне исполнилось восемьдесят лет, и вдруг я осознала, что если не расскажу свою историю сейчас, то не сделаю этого никогда. И моя семья исчезнет без следа. А между тем каждая человеческая жизнь уникальна и ценна по-своему. Даже при внешне похожих обстоятельствах.Вспоминая рассказы бабушки (матери отца) и моей мамы, я так ярко представляла себе в них описанное, что стала ощущать их как свои собственные воспоминания, поэтому то, что я написала о своей жизни, так естественно влилось в общее повествование. Я никогда не видела родителей своей мамы.Я никогда не видела своего отца – его арестовали в 22 года и расстреляли в 23, за день до того, как мне исполнился год. Думаю, это был «подарок» ко дню рождения. Связи с ним никакой не было, поэтому он, скорее всего, не знал обо мне. Я никогда не жила со своей мамой. Семнадцать лет она была в ссылках и лагерях. Но мне повезло. На свободе осталась моя бабушка – удивительно мудрый и добрый человек. С ней-то я и жила. Я называла ее мамой, а родную маму Соней. Главным постулатом бабушки было: «Мир не без добрых людей». Так мы и выжили.
ЧСИР – член семьи изменника Родины – десяткам тысяч граждан Советского Союза эта мрачная аббревиатура известна не понаслышке. За ней трагедия неотвратимости, жесткого нравственного выбора: отречься от уже неизбежно обреченных родственников (жен, братьев, мужей, отцов) и предательством несколько облегчить собственную участь и участь детей или нести свой крест, найдя в себе силы не поверить клевете на близких. За труднопроизносимой аббревиатурой ЧСИР в лучшем случае – искалеченные навсегда жизни, в худшем – смерть, обозначенная на прокурорском языке другим сокращением – ВМН (высшая мера наказания).
Эти люди стали просто статистическими единицами. Как мололи их судьбы тупые жернова Системы, какой была повседневность отверженных ею? Что известно о них? В некоторых случаях – лагерные сроки и даты смерти и освобождения. В тени судеб наиболее известных героев процессов 1930-х гг. осталось «хождение по мукам», выпавшее на долю их семей.
Воспоминания выживших, переживших – лишь половина правды, которая кажется теперь никому не нужным, пыльным достоянием старых домашних архивов. А вторая половина той правды – в материалах тысяч дел, хранящихся на Лубянке. Хроники сталинского театра абсурда и одновременно, как ни парадоксально это прозвучит, – истина о том запредельном времени. Как функционировала уничтожающая человеческое достоинство и силы к сопротивлению «матрица» – об этом практически ничего не известно до сих пор. Из этой «матрицы» тоталитаризма выросли поколения, изменившие «генный код», разучившиеся знать, понимать, помнить. Поколения, научившиеся жить зажмурившись и соглашаясь. Со всем. Совсем.
Рефлексия сыновей и дочерей «врагов народа», де-факто репрессированных только за родство, – ценнейшее свидетельство времени. Как складывалась жизнь носителей известных фамилий, в советское время ставших сначала легендарными, затем – запретными, потом – замалчиваемыми, и наконец – «отретушированными» до полуправды? Как жили дети тех, кто своими руками создавал бесчеловечное государство, формировал систему, поглотившую их самих и исковеркавшую жизнь миллионам? Ответы на эти и многие другие, еще более сложные, вопросы можно почерпнуть только в документах личного характера: в размышлениях ставших взрослыми детей. Таковы воспоминания внучки одного из самых ярких и противоречивых деятелей советского государства – Карла Радека[1]. Приравнявший свое талантливое перо к штыку, свой интеллект поставивший на службу беспощадному государству, а харизму – в услужение вождю, Радек был ключевым фигурантом так называемого Второго московского процесса, иначе известного как «Дело параллельного троцкистского центра». До того он уже был репрессирован как троцкист, сослан, но позже прощен. Это прощение он «отрабатывал» верноподданническими текстами во славу вождя и, что не менее важно и типично для того времени, бичеванием недавних своих единомышленников, отречением от собственных же взглядов. Карл Радек, как и многие деятели революции, попавшие к кормилу советской власти, разменял убеждения на жупел «верности партии». Впрочем, и убеждения эти многократно менялись в зависимости от ситуации – по мере «продвижения и укрепления революции». Борясь за торжество призрачной идеи, деятели революции бесконечно боролись – с внешними и внутренними врагами, с партийной оппозицией, с партийными уклонами, с самими собой, наконец. Они позволили Системе превратить их в марионеток и – поглотить. Процесс «параллельного троцкистского центра» был вторым этапом борьбы с «внутрипартийной оппозицией». Первый, в котором главными фигурантами были крупнейшие создатели большевистской доктрины Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев, стоявшие у истоков октябрьских событий 1917 г., и еще 14 человек, закончился приговоренных залпом в 1936 г. Наступил черед тех, кто был упомянут в допросах приговоренных фигурантов, – тех, на кого, либо под диктовку следователей, либо вследствие «уговоров» с применением насилия, обвиняемые указывали как на своих «пособников». «Дело параллельного троцкистского центра» – вполне типичный образец сталинского «правосудия». Фантасмагорические обвинения, косноязычие следователей, запрограммированные клише выступлений обвиняемых (изредка, и только на начальных стадиях следствия, перемежающиеся все же попытками фигурантов противостоять абсурдности происходящего), отсутствие приобщенных к делу вещественных доказательств, наконец, отсутствие свидетелей – кроме тех, кто является «подельником». «Доказательная база» вполне типична для следствия такого рода – с предрешенным концом. Вот один из множества характерных примеров.
«Протокол допроса Сосновского Льва Семеновича[2] от 14– 15–16 ноября 1936 г.
