– Да Александру Македонскому, что ли… – отвечает солдат[23].
(Слышано от Дмитриева.)
Два приятеля после долгой разлуки.
От слова
NN говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы иметь дело до X. или завести с ним разговор. Нужен, иной раз, битый час, чтобы растолковать ему то, что другой поймет в две минуты. У него слишком медленное и тугое
Ф. не косноязычен, а
«Как трудно с жизнью справиться, – говорила молодая ***. – Счастье законное, тихое, благоверное неминуемо засыпает в скуке. Счастье бурное, несколько порочное, рано или поздно кончается недочетами, разочарованием, горькими последствиями».
В одно из минувших царствований, некто (должно заметить, плотная и дородная личность) говорил: «Государь отменно благоволил ко мне. Вот еще на днях, на многолюдном бале, я имел счастье стоять близко позади его, он обернулся ко мне и изволил сказать: “От тебя пышет как от печки”». Другой перетолковал бы эти слова таким образом: здесь и так тесно и душно, а ты меня еще подпариваешь; нельзя ли сделать одолжение и убраться подалее? Но мой приятель имел способность смотреть на всё с выгодной ему стороны. Он недели две с самодовольством развозил по городу слова, сказанные государем.
Вообще он был благополучного сложения по плоти и по духу, в житейском и нравственном отношении. Комнаты его в Петербурге выходили на солнце, и, кажется, светило оно чаще на улице его, нежели на других. На улице его – вечный праздник, в доме – вечное торжество торжеств. На окнах стояли горшки с пышными, благоуханными цветами; на стенах висели клетки с разными певчими птицами; в комнатах раздавался бой стенных часов со звонкими курантами. Одним словом, всё было у него светозарно, оглушительно, охмелительно. Сам, посреди этого сияния, этой роскошной растительности и певучести, выставлял он румяное, радостное лицо, лицо, расцветающее как махровый красный пион и заливающееся как канарейка. Мне всегда ужасно было завидно смотреть на праздничную эту обстановку.
Впрочем, мне никогда не случалось завидовать умным людям, зависть забирает меня только при виде счастливой глупости.
Есть люди, которые переплывают жизнь; еще есть люди, которые просто в ней купаются. К этому разряду принадлежат преимущественно дураки. Одним приходится выбирать удобные места для плавания, бороться с волнами, бодро и ловко действовать мышцами. Другие сидят себе спокойно по уши в глупости своей. Им и горя нет: им всегда свежо.
ВАРШАВСКИЕ РАССКАЗЫ
Летом в окрестностях Варшавы молодые барыни катались на лодке по большому озеру. Лодка покачнулась, и дамы попадали в воду. Англичанин, влюбленный в одну из них, увидев беду, тотчас кинулся с берега в озеро, нырнул и вытащил барыню, но, заметив, что это была не возлюбленная его, бросил ее опять в воду и нырнул еще раз, чтобы спасти настоящую.
Старик К., добросердечный и нежный муж, но слабопамятный отец, бывало, спрашивал жену свою: «Скажи мне, пожалуйста, моя милая, кто же отец нашего меньшого сына? Я никак припомнить не могу». А в другой раз: «У меня вовсе из памяти вышло, как зовут отца нашего второго сына», и т.д.
Когда маршал Даву командовал французскими войсками и проконсульствовал в Варшаве, он не раз требовал от городского начальства, чтобы в назначенном месте наведен был мост через Вислу. То за одним, то за другим предлогом откладывали исполнение приказания. Наконец маршал призвал к себе главу города и сказал ему: «Если послезавтра, в 12 часов пополудни, моста на Висле не будет, вы перейдете через нее, как она есть, на другой берег». Не слышно было, чтобы глава города подверг себя простуде после такой прогулки.
На сейме, в царствование Станислава Понятовского, один нунций предложил собранию присудить начальнику почтового ведомства народную награду.
– По какому поводу и за что? – спросили разом несколько голосов.
– А за то, – отвечал нунций, – что каждый, расширивший пределы государства, заслуживает благодарности сограждан: доныне от Варшавы до границы считалось столько-то миль; при новом управлении теперь взимают с нас прогонных денег на двадцать миль более.
