Тревор смотрел в окошко, а Рубен ощупывал пальцами маленькую коробочку у себя в кармане, в который раз стараясь понять, зачем он ее взял. А еще думал: если бы она знала про коробочку, поняла бы, что в его молчании нет холода (или не должно быть), что оно скорее окоп, который он вырыл, чтобы укрыться? Окоп, который, похоже, делался глубже с каждым движением. Может быть, придет минута в этом путешествии, когда он ей расскажет, что он тосковал по ней и мысли у него были добрые.
Только подобное не по зубам мужчине, похоже, не способному даже поговорить о погоде или о пути их следования.
Полет протекал плавно, так что Рубен уткнулся в книгу.
В аэропорту очень молодой человек со свежим цветом лица, в костюме и при галстуке держал плакатик с надписью: «Группа Маккинни». Этот человек, которого звали Фрэнк, погрузил их вещи в багажник черного американской сборки лимузина и спросил, не желают ли гости заехать в отель прийти в себя и освежиться. Арлин сочла это дельным предложением, но Тревор до того упал духом, что его спросили, что бы ему хотелось сделать прежде всего.
– Увидеть всякое.
– Что ж, на сегодня это моя работа, – сказал Фрэнк. – Повозить вас повсюду, доставить в целости и сохранности обратно в гостиницу. После этого я вернусь, чтобы забрать вас завтра ровно в девять часов утра. Мы немного осмотрим Белый дом до времени, назначенного для встречи с президентом.
– Что мы посмотрим в первую очередь? – спросил Тревор. Его с Фрэнком, похоже, связали мгновенные узы, оставившие Рубена с Арлин в сторонке. Так оно и должно быть, чувствовал Рубен, потому что был день Тревора.
– Что вам всем хочется увидеть?
– Монумент Вашингтону, Библиотеку Конгресса, памятник Джефферсону, памятник Линкольну, Смитсоновский…
– Сегодня мы, возможно, всего не объедем, – сказал Фрэнк. – Но ведь еще будет и завтрашний день. С чего начнем?
– С Вьетнамского мемориала.
Рубен неожиданно вздрогнул, услышав это название.
Когда шли по Моллу[44], на подходе к Вьетнамскому мемориалу, Фрэнк, поотстав, обратился к Рубену по имени:
– Вы, как я понимаю, ветеран.
– Так и есть.
– Не стану занимать вас обычной экскурсионной тарабарщиной. Как я заметил, ветеранам она не всегда нравится. Вы, наверное, знаете много такого, что мне неведомо. Возможно, вам захочется улучить время, чтобы самому осмотреть памятник.
Рубен проглотил тугой комок в горле. Пока Фрэнк не напомнил, он избегал зацикливаться на глубинах собственных бед.
Тревор был тут как тут:
– Мы тебя вон там подождем минутку, Рубен, а Фрэнк может меня занять экскурсионной тарабарщиной. Я там не был.
Вежливый смешок Фрэнка эхом оставался у Рубена на слуху, пока он шел к Стене[45]. Казалось, звук собственных шагов отдавался повсюду. Семь недель во Вьетнаме. Потом неделя, чтоб прийти в себя, в полевом госпитале и быстрый перелет в тыловой госпиталь в Штатах. Солдаты, чьи имена выбиты на черном граните, кое-что знали о войне. Рубен знал только то, что каждое утро видел в зеркале. Может быть, думал он, хватает и этого.
Какое-то время он изучал указатель, отыскивая конкретное имя. Потом пошел вдоль Стены, пока не нашел нужную плиту, отражающую время гибели на войне, и водил по именам пальцем, пока не отыскал Арти. При виде его, вот так, воочию, его слегка передернуло: незабываемый кошмар сделался наглядным, осязаемым. Рубен протянул руку и пальцами прошелся по буквам.
Минуту или час спустя он почувствовал, как прижался к правому боку Тревор. И это неожиданное прикосновение ребенка дало Рубену понять, что его раненая гордыня вредит Тревору так же, если не больше, как и Арлин, что она, эта гордыня, заставляет Рубена чересчур многое приносить во имя нее в жертву.
– Рубен, ты знал, сколько тут имен?
– Около пятидесяти восьми тысяч, по-моему. – Способность говорить казалась странной, и Рубен понял, как долго молчал.
– Пятьдесят восемь тысяч сто восемьдесят три. А кто это Артур Б. Левин?
– Мой старинный приятель.
Неожиданно сзади прозвучал голос Арлин:
– Тревор, может, Рубену хочется побыть одному.
– Да нет, все как надо, Арлин, правда-правда.
– Может, ему не хочется говорить про Артура Б. Левина.
– Да нет, ничего страшного. Просто мы с ним еще в учебке познакомились. Арти был парнем, кому будто на роду было написано напортачить. – Он сам не понимал, кому рассказывает: Тревору ли, Арлин ли, или им обоим. – В первый же раз, когда Арти вытащил чеку из гранаты, у него так руки тряслись, что он уронил гранату. В высокую траву. Стоял на месте, роясь вокруг, словно мог отыскать ее. Я понял, что времени на это нет. И его разорвет в клочья. И я подбежал, схватил его, стараясь вытолкнуть с того места. Слишком поздно, впрочем.
– Он погиб? – раздался приглушенный голос Тревора.
– Да.
– А тебя ранило, Рубен?
