Завтрак был бы очень кстати. Но купить не на что: последнее потратил на чашку кофе.
Дважды залезал глубоко в карманы, да что толку-то? Те деньги, что были, все вышли.
В понедельник утром, зайдя к себе в класс, он увидел, что Тревор уже там. Сел на первый ряд, чего раньше никогда не делал. Они обменялись короткими взглядами, и Рубен почувствовал: мальчика тянет на разговор.
— Тревор, что у тебя с утра на уме?
— Мистер Сент-Клер! Вы женаты?
— Нет. Не женат.
— И никогда не жалели, что не женаты?
Рубену припомнилась мать Тревора, стоящая у него в классе, припомнилось сказанное ею, когда он заметил, что ее сын очень честен и прям: «Да-а, он весь из себя такой, правильно. Только вы так говорите, будто это добродетель». Вообще-то Рубен частенько вспоминал мать Тревора. Самым неожиданным образом, вне всякой видимой связи она вторгалась в его память. Таким же грозовым облачком, каким однажды утром залетела к нему в класс.
— Это трудный для ответа вопрос, Тревор. Я имею в виду, что есть брак и брак.
— Как это?
— Есть браки хорошие и плохие.
— Вы хотите иногда, чтоб у вас был хороший?
— Ладно, сдаюсь. Ты это все к чему?
— Ни к чему. Просто спрашиваю.
В класс забрела Мэри Энн Телмин. Ничего удивительного, что она тоже заявилась с утра пораньше. Она была единственной из остальных учеников, которая, Рубен был уверен, возьмется за выполнение его задания для дополнительного поощрения, поскольку как-то после уроков она осталась и долго-долго расписывала свою затею. Переработка отходов. Девочка она симпатичная и смышленая, пользовалась успехом, очень белокожая и очень способная заводила в любой группе поддержки. Рубен старался относиться к ней безо всякой предвзятости. Однако в ее отношении к предмету, который вел учитель, и к его заданию, похоже, недоставало искренности, зато хватало показухи, что напоминало ему: работа Тревора оставалась тайной. И, может статься, разумной тайной. «Заплати другому». Ему стоило бы порасспросить об этом, пока остальные ученики не собрались, но вопросы Тревора сбили его с толку.
После урока Тревор выходил последним, и Рубен, подняв руку, задерживая его, уже рот было открыл, чтобы окликнуть мальчика по имени. Только вновь Тревор оказался проворнее.
— Хочу снова с вами поговорить, — заявил он, поворачиваясь и останавливаясь перед столом Рубена. Засунув руки глубоко в карманы, он ждал, пока не уйдет последний из учеников. Легкое беганье глаз и небольшое покачивание на каблуках что-то значили, но Рубен не был уверен, что способен правильно понять значение этого. Нервничает парень немного, возможно.
Наконец, убедившись, что они остались одни, Тревор сказал:
— Моя мама хочет знать, не смогли бы вы прийти к нам завтра поужинать.
— Это она сказала?
— Ага. Она так сказала.
И то малое в Рубене, то, что он никогда не мог укротить должной выучкой, рвануло навстречу ее доброте, как он ни берегся. Только даже сердце Рубена сумело уловить: что-то не сходится.
— Почему она хочет пригласить меня на ужин?
— Не знаю. А что такого?
— Я ей не очень-то понравился.
— Вы знакомы с моей мамой?
— С нравом ее я познакомился, да.
— Ну-у… может, она хочет поговорить о Джерри. Джерри мой приятель. Он часть моей затеи. А ей он не нравится. Совсем. По-моему, она, знаете ли, хочет, чтоб вы помогли ей. Как бы разобраться. В этом.
Теперь приглашение в сознании Рубена обрело основание как нечто, имеющее резон и совпадающее со всем остальным, что ему уже было известно.
— А почему бы нам, родительнице и учителю, не переговорить с глазу на глаз здесь, в школе?
— А-а. Здесь в школе. Вот. Я спросил ее. Но она сказала… знаете ли, ей на работе так тяжко достается, и всякое такое. На двух работах. Просто она сказала, что было бы здорово, если б вы пришли к нам.
— Что ж, полагаю, так тому и быть. Во сколько?
— Э-э. Мне нужно спросить ее. Я вам завтра скажу.
На следующее утро, рано, еще до начала занятий, это снова произошло. Молния ударила дважды в одно и то же место.
Она снова была в гневе, и Рубен гадал, удается ли ей когда-нибудь побыть спокойной между двумя вспышками. На этот раз он не успел и рта открыть, поскольку гнев ее был заранее собран воедино, и оставалось его только выплеснуть. Рубен восхищался этим в ней. Завидовал этому, если честно, его, может быть, даже подмывало попросить дать ему несколько уроков. Она смогла бы хорошо преподать праведное негодование людям вроде Рубена, у кого в этой области не имелось никаких способностей.
И она была красива, но не той красотой, что причиняла ему боль.
— Вы это почему сказали моему сыну, что мы должны встретиться в моем доме?
— И не думал. Я вообще не говорил, что мы должны встретиться.
— Не говорили? — Ее атака, захлебнувшись на скаку, явно смешалась, гнев ее, вдруг обретя ответственность, вдрызг разлетелся, потеряв всякую цель. — Тревор велел мне приготовить фахитас[11] из курицы, потому что вы придете к ужину. Потому что вы хотите поговорить со мной про его затею.
