Заплати другому полностью

Не многие вызывают у меня доверие, а потом, когда я делаю исключение, похоже, всякий раз оказывается, что не тому доверяюсь.

Уноси свою жалкую задницу отсюда и после сделай, что обещал, для моего мальчика и его школьной затеи, которая очень важна для него.

Только знаю, не сделаешь, потому как ты драпарик, наркоша несчастный, чего я не в силах простить, ведь люди могут измениться, пусть даже и кажется, что у них это не выйдет, но, если сегодня, ты нам в лицо посмотреть не можешь, это говорит о многом, что ты натворишь потом.

Я не верю в падающие звезды, а если и верила когда-то, то больше верить в них не стану, и это то, что ты сделал нашей семье.

Пораскинь мозгами об этом, пока будешь тюремное бельишко стирать в тюрьме штата, куда, как говорят, тебе на следующем автобусе ехать.

Мой парень хочет приписать что-то к этой записке, когда я закончу, а я уже закончила.

Арлин Маккинни.

Привет, Джерри.

Надеюсь, ты в порядке и еда не слишком противная. Вам дают телевидор посмотреть? Напишешь мне, пожалуйста, из тюрьмы штата? Никто мне раньше такого не делал.

Ну, пора идти. Мама сердится.

Твой друг Тревор.

Вот я думаю, куда уходят люди, когда умирают. Должны ж они куда-то уходить. Правильно?

Было бы очень странно, говорю, думать про миссис Гринберг, будто ее нигде нет. Слишком уж было бы грустно. Так что, я считаю, она все равно есть где-то там. Потому как считаю, что могу думать об этом, что захочу. Потому как заметил, все думают об этом по-разному. Вот, как мне представляется, это и означает, что можно думать, что хочешь.

Понятно, мне, значит, надо будет за тем садиком ухаживать, чтоб он и впрямь красивым оставался. А еще кошки! Елки! Только вспомнил. Кому-то ж придется кормить всех этих диких кошек. Хотел бы я знать, сколько кошачья еда стоит.

Короче. Знаете, что? Даже если так, то все равно грустно.

Он уже три месяца жил в этом доме, но все вещи так и стояли не распакованными. Почти все. Большая кровать была собрана, поставлена и застлана, ему удобно было на ней и тетради проверять, и есть с колен, и новости смотреть.

Сквозь море коробок Рубен пробрался на кухню, взял из холодильника небольшую картонку с мороженым и так, стоя, стал есть прямо из картонки пластиковой ложечкой, кошка кругами терлась о его ноги. От этого одиночество воспринималось еще острее, но, коли на то пошло, и от всего нераспакованного — тоже.

Зазвонил телефон, найти который оказалось нелегко.

Звонил Тревор.

— Ничего, что я вам домой звоню? Мне номер в справочной дали.

— Тревор, что-то случилось?

— Ага.

— У тебя неприятности какие-то? Мама твоя дома?

— Ничего такого. Я в порядке. Просто затея моя… как-то все нехорошо получается. Совсем. А стало куда хуже. Плохое кое-что случилось. Я могу с вами об этом поговорить?

— Разумеется, Тревор.

— Отлично. Вы где живете?

Этого Рубен не ожидал. Он опустил трубку и глянул вокруг.

— Тревор, может быть, мы встретимся где-нибудь, скажем, в парке. Или в библиотеке.

— Да ладно. Я на велосипеде доеду. Вы где живете?

Так что Рубен дал ему адрес: на Росита, сразу как съедешь с Сан-Анселмо, — а сам при этом думал: ведь не пятидесятые на дворе, когда общественное доверие было таково, что ученик мог ходить домой к учителю, не вызывая ни в чьей голове сумасбродных или ложных мыслей. Но он не успел обдумать этого достаточно быстро или вполне основательно: Тревор уже положил трубку и был на пути к нему.

А поговорить вполне и на крыльце можно.

Для пущей осторожности он позвонил матери Тревора, чей телефон нашел в справочнике, чтобы объяснить, где находится Тревор и почему. Дома ее не оказалось, а Рубен представления не имел, работает ли она по субботам, но оставил сообщение на ее автоответчик. На всякий случай.