Бонни издала громкий нечленораздельный звук и вскинула руки, будто признавая свое поражение.
— И она еще думает, что готова роман завести! Господи, помоги нам всем. — После этого пошла провожать Арлин до двери, потому как Арлин и без того к выходу направилась, с проводами или без. — Эй! Это тот парень, о каком ты мне рассказывала? Со шрамами?
— Ну да.
— А ты уверена, что он знает, чего ты от него хочешь?
— Ну, наверняка знает. Должен, я хочу сказать. С чего бы я к нему на свидания бегала, если бы его не хотела?
— Тебе лучше убедиться, что он знает. Никому не говори, что я это сказала. Тебе сначала следует год в трезвости продержаться.
— Ага, но ты ж знаешь, что я не продержусь.
Бонни закатила глаза и с силой захлопнула дверь.
Оттого, что приходилось затискивать его в угол возле собственной входной двери, Арлин чувствовала себя девчонкой, которую дома родители поджидают.
Рубен всякий раз оплачивал приходящую няню, в том-то и была загвоздка. Ну, не загвоздка, было очень мило, но и в этом была часть загвоздки, потому как, если Арлин после свидания приглашала его зайти, то, чего уж там, эта няня дома сидела, а машины у нее не было, так что Рубену приходилось отвозить ее домой.
Арлин так и не смогла до конца придумать, как обойти эту напасть. И, когда они подошли к ее двери (а он как джентльмен всегда провожал ее до двери), она прильнула к нему и обвила руками его шею.
— Сегодня для меня был по-настоящему славный вечер, — тихонько проговорила она ему в правое ухо. Чувствовалось, как напряглись мышцы у него на шее и плечах. Она ждала, что он ответит тем же. Или хоть что-то скажет, или обмякнет, или обнимет ее, но руки его висели по бокам, и он совсем ничего не сказал. — Ты отчего это так напряжен?
— Я кажусь напряженным?
— Я тебе на нервы действую? Хочешь, чтоб я перестала?
— У меня, думается, на этот счет чувства смешанные.
Как ни разочарована была Арлин, а все же решила, что смешанные чувства это лучше, чем никаких чувств вообще, и, стало быть, есть откуда начать танцевать. Она сделала два шажка, придвигаясь поближе, но Рубен отступил и оказался прижатым спиной к двери. Деваться ему было некуда, и она поцеловала его. Так с кем хочешь можно целоваться: разницы не чувствовалось.
Поцелуй вышел ласковым. Почему, она сама не поняла: ведь в этом танце вела она, — прежде ей не доводилось ощущать ласковые поцелуи. И от этого всколыхнулись все нежные чувства, что копились внутри, словно бы воздух мягкими толчками устремился наружу, только трепета больше.
Правду сказать, она и не ожидала, что ей это настолько понравится.
Она подалась назад, чтобы видеть его, считая, что пришло время так или иначе выяснить, так ли уж это непереносимо. Но Рубен немного повернул голову, и ей только и оставалось, что смотреть, в основном, на правую сторону его лица, которая была и красива, и приятна, — она так всегда считала.
— Ты сегодня-то, наконец, останешься? — Задать такой вопрос было тяжко, потому как Арлин уже успела убедить себя, что и в эту ночь ей спать одной, пусть даже и понимала, что может ошибиться, и, если ошибается, то предпочитала пока этого не знать.
— Мне надо няню домой отвезти.
— Мог бы и обратно вернуться.
— Ведь Тревор же дома.
Пока все это говорилось, она по-прежнему льнула к нему, обняв руками за шею, вслушиваясь, не меняется ли его голос, и видя, как уходят мимо все его возможности на ответный порыв.
— Этот ребенок спит мертвым сном. Его не разбудишь, даже если захочешь. Однажды, когда мы жили на Пасо-Роблз, соседний с нами дом сгорел дотла. Сирены посреди ночи, люди кричат. Мне пришлось выносить его на улицу, как пожарные носят, на плече, так он висел на мне и спал. Ты из-за Тревора не тревожься. Я слишком много болтаю, да? — Он улыбнулся, это подбодрило ее, и Арлин опять поцеловала его. — Значит, ты вернешься. Так?
— Арлин, я не уверен…
Она приложила палец к его губам, еще не выяснив, в чем он не был уверен.
— Ты не устал спать один?
— Разумеется, устал.
— Разве ты не чувствуешь, что и я тоже?
Рубен выскользнул из ее рук и направился к лестнице, говоря:
— О, Боже! Так ты об этом думала?
Значит, он все же чувствовал, что и она тоже, но ему понадобилось подальше от нее отойти, чтобы в том признаться.
— Ты вроде святого, верно, так и имя-то свое получил. Святой Рубен[19]!
— Нет. Ты даже представить себе не можешь, насколько я не святой. Побыла бы минуту в моей шкуре — поняла бы.
— Вот и возвращайся.
Она подхватила его за руку, боясь отпустить до того, как он ответит, и он сказал, что приедет.
Какая же я тупица! Это ж сразу было видно. Всего пять минут до дома няни, пять минут обратно, а я, дурочка этакая, целый час убила на то, чтобы сообразить, что он не приедет. Час этот был гнусным еще и потому, что слишком уж я жалела, что он не вернулся. Больше, чем я хотела бы или ожидала.
