Позже, вернувшись в город, в обветшалую двухэтажную квартиру в Южном Лос-Анджелесе, Сидни Г. лежал в постели рядом с ней и толковал, как он скучал по ней, в чем, в общем-то, было много правдивого. Его правая рука была упрятана в фиберглассовую лангетку — почти от запястья до плеча. На жаре рука зудела немного, а от болеутоляющего гудела голова.
Она спросила, сколько времени он пробудет на этот раз.
— Столько сколько тебе захочется, — ответил он, хотя в этом-то правды и помину не было. — Стелла, ты ж не считаешь, что я засранец? Или как?
Стелла фыркнула и перекатилась лицом к стене.
— Временами на тебя находит. С каких это пор тебя стало заботить, что другие думают?
— Думается, не заботит. Слышала когда-нибудь про «заплати другому»?
— Нет, это что еще за чертовщина?
Он попробовал погладить ее по волосам левой рукой, но Стелла отдернула голову. Опять бесится. Все еще. Из-за того, что давным-давно миновало и прошло, из-за такой важности, как кто он есть и кем всегда был для нее.
— Новое движение.
— Что за движение?
Он лег на спину, положив левую руку под голову, и рассказал ей все, о чем сам узнал. Все, что ему паренек рассказал… до того, как выпер его из дому, даже не подумав подбросить на вокзал. Он даже рассказал, что поведал об этом паренек только для примера того, чего никак нельзя доверить сделать Сидни. Он сам не понял, почему, может, потому, что это была Стелла, а он как-никак, а все же скучал по ней, но он и то разъяснил, что паренек велел ему катиться подальше и никакого касательства к этому делу не иметь, что ему, сопляку этому, придется заново начать с кем-нибудь другим, с тем, кто может считаться заплатившим другому. Что он, эта мелочь тщедушная, не желает, чтоб даже отпечатки пальцев Сидни остались на его драгоценной живой передаточной цепи.
— У меня как-то вроде бы душа скисла.
— У тебя и души-то нет.
— Ну-ну.
— Это правда.
— Ты, стало быть, все ж считаешь меня засранцем.
— Ты вообще-то за каким чертом рассказал мне про это самое «заплати другому»? Ты почему эту дребедень все еще из головы не выкинул? Глупость какая-то! Прикинь, долго ли такое в Л-А продержится.
— Представляю себе.
— Ты на этот раз намерен детям денег оставить?
— Если сегодня какой-нибудь бизнес проверну.
Но единственный бизнес, который Сидни запланировал себе на этот день, состоял в том, чтобы снова драпануть из города. Он и без того слишком уж задержался.
Представления не имею, что произошло между Рубеном и мамой. Что-то, должно быть, и впрямь, странное. Потому как теперь всякий раз, когда я вижу Рубена, он говорит: «Так. Тревор. Как твоя мама?»
А потом говорит: «Так. Она когда-нибудь спрашивает обо мне?»
«Что спрашивает-то?» — я всегда думаю. Только обычно лучше в такие дела не ввязываться.
Потом я прихожу домой, и мама спрашивает: «Видел Рубена?» И я говорю, ну, да, я его всю дорогу вижу. А она говорит: «Ну. Он когда-нибудь говорит обо мне?»
