«Вот на ком мне надо жениться. Она — молодчина, хорошая хозяйка, хотя у нее гроша ломаного нет за душой. Она могла бы полюбить меня по-настоящему. Надо почаще бывать в их доме. Может, она уже любит меня, ведь она так смотрит, когда я играю в карты с ее братьями и зятем. Я не так уж глуп, я знаю женщин. Но может, она слишком молода для меня? Ей нет еще и семнадцати. Я старше ее больше чем вдвое. Но это ничего. Я буду для нее хорошей партией, как говорит моя старушка. Тем более что погулял я уже достаточно. Если теперь возьмусь за ум — все будут довольны. А то чего я добьюсь, если и дальше буду жить по-прежнему? Мне это надоело! В конце концов мать права: „Все женщины…“— Он остановился, вспомнив, где находится. — Сейчас не время думать об этом. Извини меня, уж видно, таким я родился. Но усопших я почитаю». Он еще раз слегка поклонился гробу и, нагнувшись к Паоло, опять начал уговаривать его не плакать.
Они уже подходили к церкви, которая находилась у старой городской заставы. Марко взглянул на небо. Оно было по-прежнему все такое же светлое, ясное, словно до конца дня еще далеко. Первая звезда тоже не показывалась.
Эту звезду Марко стал замечать всего несколько дней назад на утренней и вечерней заре. От этой светящейся точки исходило ощущение покоя и в то же время грусти, потому что он наблюдал звезду обычно на закате, когда шел в булочную, чтобы купить хлеб на завтра, и шел берегом моря, или же по утрам, когда ходил вот к этой заставе встретить возчика, доставлявшего маме письма от дедушки из Трани.
Мальчик ждал, стоя на тротуаре, напротив церкви, и издали замечал возчика в старой, наглухо застегнутой шинели, примостившегося на оглобле двуколки.
Он всегда появлялся около шести, на минуту останавливался, вытаскивал из внутреннего кармана пиджака письмо, сильно помятое и без конверта, и вручал его мальчику. Тот не произносил ни слова. Кивком головы благодарил и смотрел ему прямо в глаза. Потом возчик трогал лошадь и мальчик отправлялся домой. Он знал, что возчик выехал из Трани около шести часов вечера, на повозке у него лежали один или два каменных блока. И всю дорогу он просидел в этой позе, иногда даже дремал. А порой шагал рядом с повозкой или позади нее, чтобы размять затекшие ноги.
Чтобы не беспокоить больше своего старого друга — инвалида, дедушка стал передавать письма с одним из возчиков, работавших у них на карьере. Марко ждал его и смотрел, как проезжали мимо другие повозки. Все они казались одинаковыми и двигались бесшумно, только мерно цокали лошадиные копыта. В промежутках между караванами мальчик поднимал глаза вверх и отыскивал в небе звезду, она по временам светлела и, казалось, вот-вот совсем исчезнет. Его охватывала грусть, похожая на ту, которую он испытывал на берегу моря; он так нуждался в какой-то иной привязанности и покровительстве, которые были бы непохожи на родительскую любовь. В душе его жила грусть по этим людям, таким печальным и замкнутым в своем не очень понятном ему горе. Священник последний раз призвал благословение господне на гроб, стоявший на низком постаменте. Ему вторил псаломщик.
«Вот когда все кончено», — прошептал Марко и только теперь тихонько заплакал, слезы, которые никак не шли ночью, покатились по его щекам.
«Жизнь отвратительна, дедушка! Ты узнал это раньше меня, раньше всех нас. Я тоже чувствую, что она отвратительна».
Отец заметил, что Марко плачет. Он обнял его за плечи, но не сказал ни слова. Он и сам с трудом сдерживал слезы. Марко стало стыдно, но он все плакал и плакал, даже когда Паоло, заметивший его слезы, взял его руку и крепко сжал.
Гроб вновь поставили на катафалк. Кучер хлестнул лошадей, и они понеслись галопом. Провожающие остались на паперти, глядя вслед удалявшемуся катафалку. Час погребения уже прошел, оно должно было состояться ка другой день утром. Марко больше не плакал, и Паоло тоже. Мимо проезжали экипажи. Они медленно ехали по той же самой дороге, что и катафалк, который стал уже едва заметной точкой.
— И подумать только, что в Трани у него есть свое место — ниша, — сказал отец. — Он давно приобрел ее… Неужто же счастье так никогда нам и не улыбнется?! Ведь там похоронены все его близкие, отец, мать, жена. Бедный папа!
Джузеппе ничего не сказал. Когда они двинулись в обратный путь, он крепко обнял мальчиков за плечи.
Со времени смерти мастро Паоло прошел месяц. Дни проходили за днями, не принося Амитрано никаких изменений, никакой работы. Был уже июнь, начинался мертвый сезон.
В то утро, как это стало привычным за последние две недели, Ассунта велела детям пойти на кухню и побыть там, а сама вернулась в коридор.
